Вы спрашиваете, почему одержимость «жрет» меня? Почему я плачу кожей и сном за каждую строку? Потому что я не пишу «историю любви». Я занимаюсь эксгумацией.
Викторианская Англия, которую вы привыкли видеть в розовом тумане, двигалась не добродетелью, а скрытым, душным инцестуальным жаром. Это был мир, запертый в четырех стенах, где единственным безопасным объектом страсти был тот, кто разделял с тобой кровь или определенную роль.

Две ловушки женской души:

Поиск Отца, который всегда оборачивается встречей с Рочестером.
Это жажда авторитета, силы и защиты, которая неизбежно ведет в объятия «подлеца». Рочестер — это отец, который не ушел, но который требует твоего полного подчинения, твоей личности в обмен на свое покровительство. Это любовь-обладание, где ты — либо эльф, либо пленница. Еще в прологе Джейн называет его «Мой дорогой хозяин» и даже перед самой свадьбой не может никак назвать его просто по имени. Только мистер Рочестер, только хозяин и только сэр. А сколько еще молодых женщин кидались в объятия тех, кто годился им в отцы? Тех, кто прошел все притоны Лондона и Парижа, а теперь решил завести ручного Эльфа, чтобы полностью подчинить его себе? Для Рочестера мораль одна, для Джейн другая, дозволенная.

«Читатель я вышла за него замуж». Читатель счастлив, он получило свою дозу успокоительного и засыпает с красными от счастья глазами. У его любимой героини появился опекун, опора, папик. Ну, конечно, читателю не придется жить с Рочестером рядом, а автор этого персонажа почему-то решила, что на этом все и заканчивается. Но нет господа, на этом все только начинается. Бронте не продолжает развитие персонажа, для нее он застыл байроновским героем в глазах Джейн. Но его самого, такого, какой он есть, Бронте не видит.
Она не чувствует, исходящий от него запах конюшни, псарни, виски и табака, она не знает, что близость его с Джейн происходит «не снимая рубашек». И она не может понять, что все ласковые слова, которые он произносит давно затерты до дыр в чужих постелях. Потому что она продолжает смотреть глазами Джейн. Вот так, примерно:

«- В замке есть часовня? – удивилась я.
Хотя откуда мне было это знать. Я приехала всего несколько дней назад и еще не успела даже осмотреться.
- Не в замке, моя птичка, - ответил мистер Рочестер. - Часовня находится недалеко от западной стены, прямо в лесу. Завтра мы с тобой сходим туда. И ты сможешь увидеть ее и рассказать мне, в каком она теперь состоянии.
Слова «моя птичка» легли мне на сердце теплым грузом. Это была ласка, предназначенная только для меня, и рождалась она здесь, в душном сумраке Ферндина, как первый и потому самый свежий поцелуй. Я даже на мгновение потеряла нить разговора».

Но пока Джейн греется в лучах этой «первой ласки», я вижу механику капкана. В этом «моя птичка» нет нежности — в нем есть лязг засова. Инцестуальная жестокость викторианского мира не в крови, а в подмене ролей. Рочестер не ищет жену — он ищет дочь, которую можно сломать, «перевоспитать» под свой извращенный вкус и запереть в лесной глуши, подальше от глаз, которые могли бы узнать в его нежности обычную похоть стареющего сатира.

Он — «Дорогой хозяин», он — «Папик», он — неоспоримый авторитет, чьи преступления списываются на «сложную судьбу». Эта жестокость в том, что он берет чистую, голодную до любви девочку и скармливает ей свои обноски — затасканные эпитеты и фальшивую святость «обновленной» часовни. Он строит для нее храм на костях своих парижских любовниц, и она, ослепленная поиском Отца, сама идет на алтарь, благодаря его за «теплый груз» на сердце.

Это инцест духа: когда мужчина, знающий всё о грязи этого мира, выбирает себе «Эльфа» именно за его неведение, чтобы единолично владеть его душой, как вещью. Это не союз равных — это поглощение. И «красные от счастья глаза читателя» — лишь признак того, что яд подействовал. Читатель не хочет знать, что за порогом спальни Джейн ждет не сказка, а душный запах немытого тела под рубашкой и осознание, что её «бог» — всего лишь опытный подлец, купивший её преданность за пару ласковых слов. И не видит, что эдипов комплекс и комплекс сиротства Джейн играют с ней самую нелепую шутку, какую только можно представить.
Я пишу об этом, потому что эта «любовь» пахнет не розами, а насилием, прикрытым венчальным кружевом. И пока вы спите под аккомпанемент Бронте, я слышу, как в тишине Ферндина захлопывается клетка.

Поиск старшего брата:

Я забыл вас предупредить, что развитие персонажей я даю не через оригинал, где они описаны всего парой штрихов, а исходя из развития своего романа. У Шарлотты Сент-Джон — это белый мрамор. Он лишен плоти. Но вспомните, как он смотрел на Розамунду Оливер? Это не было равнодушием, это было самобичеванием. Бронте пыталась похоронить его в Индии, потому что такой мужчина — слишком опасный соперник для ослепшего Рочестера. Если бы он остался, Джейн могла бы не устоять перед его волей. Как она почти не устояла в оригинальном романе. Таких искушений Рочестер ей не предоставлял. Хотя говорят, что сцена у камина в Торнфильде – это настоящая страсть, но я вижу настоящую страсть именно в искушении Сент-Джона. Он не «холодный», он — раскаленный добела. И этот белый жар страшнее, чем спокойный открытый огонь Эдварда.

Вначале Сент-Джон отдавал весь свой пыл богу. Он отдал небу всё, а в ответ получил тишину и пустоту. Его фанатизм — это не вера, это отчаянная попытка заглушить крик брошенного ребенка. Он «болит» богом, который его обманул.

«Вскоре я стал замечать, что остальные священники миссии занимаются самыми непотребными делами. Напиваются до непристойного состояния, уходят в порт и проводят там иногда по несколько суток, переходя из одного притона в другой. Я не знаю, предавались ли они плотским утехам, либо курили опиум. Я не знаю этого и не хочу знать, потому что все мое существо вопиет от ужаса, когда я пытаюсь представить то, чем они там занимались. Я видел их жен, изнывающих от жары в их корсетах и перчатках. Рано постаревших и уродливых».

Кровь как проклятие: Эта родственность с Джейн — не «духовное братство», а биологическая ловушка. Тот самый инцестуальный жар, о котором мы говорили. Он тянется к ней не как к соратнику, а как к части своей же плоти, и этот зов крови он воспринимает как высшее искушение и грех. Возвращаясь к Золя, я бы сказал так – иногда родственность становится патологией, и возможно, что это зависит от каких-то биологических факторов.

«Но желание стать единым целым, сплестись корнями как два дерева и забыть обо всем мире только крепло. Единое андрогинное существо вырастало из нас двоих, и я не могла этому сопротивляться».

Он сам себе палач. Одной рукой он тянется к ней, совершая преступление против своей же святости, а другой — бьет себя по пальцам. Его «жесткость» — это не характер, это жгут, которым он пытается перетянуть артерию, чтобы не истечь кровью от собственного желания.

«В ту минуту он показался мне тем самым Сент-Джоном, ледяным и «неумолимым как смерть». И желая отогнать наваждение я снова припала к нему, как к груди собственной матери, которую мы выбираем лишь потому, что не имеем другого выбора».

Вот это самое отсутствие выбора и запустило однажды механизм «сплетения ребрами», ну а потом, естественно, зафиксировало полное подчинение друг другу и невозможность разорвать путы.

На протяжении романа он проходит все стадии развития, хотя ему уже тридцать три года (возраст Христа), но он так долго был заморожен в догмах, что развитие это было отложено. Из англиканского пастора-фанатика он превращается в человека, но мстительный бог Сиона не отпускают, хотя прибавляется еще и вера в танцующего Шиву. И эти двое раздирают его пополам. Но, если говорить правду, то именно Шива оправдывает его страсть к Джейн. Мрамор, созданный Бронте, превращается в слоновую кость. Пастор – человек – брат – любовник – враг -снова человек, но совершенно разбитый. Мрамор разбивается легче, чем слоновая кость.

Хотя викторианская мораль не только не запрещала союзы между кузенами, а даже их поощряла, Джейн тоже видит некие странности. Сент-Джон говорит ей слова Гамлета, но от имени Лаэрта: «Я люблю тебя как сорок тысяч братьев, и даже больше».

И она сама не отвергает это, потому что чувствует то же самое.

«Плач ребенка за стеной не прекращался и казался тоскливым и жалобным. И я ощутила тоску по детям – Томасу и Робин, которые, наверное, в эту минуту уже спали в своих комнатах, оберегаемые няней Эмми. И внезапная нежность к ним вдруг обернулась нежностью к Сент-Джону, и это был тот самый «зов общей крови», из которого ушла страсть. Меня захлестывала жалость к себе, к нам двоим, к моему отцу, которого я совсем не помнила, а лишь знала, что его кровь, кровь Сент-Джона и моя являются одной и той же кровью»

Я ничего не сочиняю, а постоянно опираюсь на те образы, которые начала создавать Бронте, но так и не дотянула.