Господа! сегодня я решил рассказать вам о своем новом изобретении. Три года назад я даже не мог предполагать, куда заведут эти изыскания. Представляя сегодня готовый результат, я не могу предполагать, какой практический смысл несет это изобретение.

Но сначала поговорим об эволюции. Прослеживая историю живых организмов, мы можем заметить, что изменения, происходящие при приспособлении к определенным условиям окружающей среды, не всегда оказывались результативными, и иногда приводили к гибели вида. Почему? Отвечу — изменения происходили в связи с накоплением генетических мутаций, не всегда обусловленных необходимостью. Такое впечатление, что природа пыталась изменить вид методом случайных вариаций, не обязательно необходимых. Что-то могло пригодиться, но многое просто вредило. Проходили миллионы лет, и ветви оказывались тупиковыми, тогда она просто исчезали, как, например, динозавры или неандерталец. Природе было наплевать, она располагала неограниченным временем и количеством видов. У нас же нет ни того, ни другого. Мы должны суметь провести эксперимент за небольшое количество времени и успеть получить интересующий нас результат. А материалом для нас послужит одна-единственная клетка — нейрон.

Я не встречался с Роз Витан с тех самых пор, как придурок Джим пытался выпить все горючее в доме. Это была давняя история, из которой помню лишь ночное бдение, запах бензина и торжественную отправку пациента в психбольницу. Вообще, все наши встречи с Роз были отравлены каким-нибудь происшествием, виновниками которых всегда оказывались ее сумасшедшие клиенты. Но, такова была Роз Витан — не желала она перемещаться по жизни в одиночку.

В этот раз, однако, я рассчитывал застать ее одну. И моим надеждам, как ни странно, суждено было осуществиться — сумасшедших в доме не оказалось, но не оказалось и Роз.

Сейчас, я пытаюсь размотать спутанный клубок мыслей, чтобы рассказ мой не казался чересчур сумбурным. Поэтому начну с начала.

Роз Витан, двадцативосьмилетняя очаровашка с кудряшками, приходилась мне дальней родней по линии матери. С самого детства мы бок о бок присутствовали на семейных торжествах, в молчании поглощая обильную трапезу. Но, вот Роз уезжала со своими родителями домой, а я оставался, и забывал о ней тут же, как только автомобиль скрывался за поворотом. С возрастом наши отношения не становились теплее. Но, по настоянию матери, я был вынужден навещать время от времени Роз и подкармливать ее пирожками домашнего изготовления. К этому времени она уже имела частную практику психолога и отнюдь не голодала. Но я нравился своим родным в роли Красной шапочки.

Сейчас я не могу сказать, была ли продуктовая повинность тяжким для меня бременем, но закончилась она как раз тогда — в день бенефиса Джима. С тех пор я не виделся с Роз. Тому уже три года. И особой печали по этому поводу не испытывал. И, неожиданное, возникшее вдруг, желание ее увидеть, я не мог отнести за счет своей сентиментальности. Это пришло исподволь во сне. Оне изволили мне присниться. И в момент пробуждения я вдруг ясно услышал таинственный голос, сообщавший, что родственники снятся обычно либо отходя в мир иной, либо в особо кризисные ситуации своей жизни. Голос этот звучал убедительно, и я внял его предупреждению. В самом деле, я не видел ее три года. Ну, что стоит хоть раз пойти на поводу собственного каприза. Кофе на свежем воздухе, дым сигареты, поднимающийся к луне… Разговоры о минувших днях.

Поэтому, движимый внезапно возникшими родственными чувствами и не желая нарушать сложившуюся традицию, я накупил пирожков, приложил к ним упаковку сливочного масла и отправился в путь. Но, к моменту моего прибытия волк уже успел слопать бабушку.

Уже в тот момент, когда я вылез из автомобиля и пошел по дорожке к дому, меня охватило странное чувство. Дом казался необитаемым. А где отрешенные молодые люди, бродящие по саду? Где безумного вида девицы, распивающие кофе на террасе? Была только летняя тишина и жужжание пчел над цветами. Дверь оказалась заперта. Я подергал ручку, попытался заглянуть в занавешенное окно, — никого. Я долго давил на кнопку звонка, но никто не сказал мне сладким голосом: «Дерни за веревочку, дверь и откроется». Никого не оказалось и за домом. Поэтому я просто присел на порог и решил отдаться томительному ожиданию. В самом деле, далеко ли она могла пойти? Уехала в город? Все равно вернется — Роз не любила ночевать у подруг. Рано или поздно возникнет перед моими глазами вот на этой самой дорожке, на которую я сейчас гляжу. Хотелось есть, но я не решился воспользоваться запасом подарочных пирожков. Я раздумывал над тем, что некоторые люди получают незаслуженные дары от жизни. Вот, скажем этот дом. Ни у кого из нас не было своего огромного древнего дома, окруженного садом — у Роз он был. И она могла себе позволить существовать на просторе, не стесняемая толпой родственников. Конечно, каждый из нас мог к ней приехать, но кто же мог выдержать ее «психологические группы», ее «тренинги для идиотов», ее… Но, она зарабатывала деньги, и упреки в сторону неправильного образа ее жизни были, мягко говоря, бестактны. Поэтому все лишь пожимали плечами, но не спешили воспользоваться ее приглашением провести лето на лоне природы. Я, кажется, задремал, отдаваясь неге деревенского пейзажа, но тут скрипнула калитка.

На дорожке появилась дама в шляпке. Издали она показалась мне совсем юной, но при ближайшем рассмотрении малышке оказалось никак не менее семидесяти лет.

— Вы ожидаете Роз? — сочувственно спросила она. — А кто вы будете?

Узнав, что родственник, старушка принялась изливать на меня потоки информации, сразу переварить которую не смог бы даже Юлий Цезарь. Основное, что мне удалось понять — это то, что Роз исчезла две недели назад. Как об этом узнали? Бедный-бедный разносчик пиццы. Он долго звонил в дверь. Потом слегка толкнул ее, и дверь открылась. Однако на его призывы никто не отозвался. Тогда парень, совсем еще дитя, позволил себе сделать несколько шагов по коридору и тут в холле возле самой лестницы обнаружил распростертое тело хозяйки в розовом купальном халате. Зажмурившись, чтобы ненароком не глянуть в лицо трупа, разносчик выскочил наружу и тут дал волю обуревавшим его чувствам. На его вопли, которым могла бы позавидовать полицейская сирена, выскочили люди из соседних домов. Естественно, ворвались в дом и обнаружили купальный халат, хозяйка которого в нем не присутствовала. Он просто валялся на полу брошенный и сиротливый. И тогда все вспомнили, что, действительно, несколько дней как не видели Роз. И все эти дни в доме стояла непонятная тишина.

— Ключик в двери торчал. Я заперла дверь и ключик прибрала. Мало ли что. Говорили, она нашла работу в городе. И слава богу, слава богу! А-то ведь, бывало, какой шум тут стоял. И странный шум. Здесь собирались подозрительные люди, что-то вроде секты. Мой муж говорил, что это похоже на театральную репетицию. А он в этом разбирался. Всю жизнь проработал билетером в театре. Но, актеры, рано или поздно, дают представления, не так ли? Нет-нет, это было что-то другое. Опасное.

Она выдала мне ключ, продолжая что-то еще говорить. Но я уже перестал воспринимать ее инсинуации. Таковы особенности моего сознания — не могу долго выслушивать рассуждения об одном и том же. Отключаюсь. Старушка, однако, этого не замечала. И сопроводила меня до самой двери. А на пороге сказала:

— Если что понадобится, я здесь — рядом. Стукните в окошко.

Я шагнул в темное нутро дома, и тут же почувствовал себя отрезанным от всего мира. Всюду царил порядок, если не обращать внимания на ровный слой пыли, еще тонкий, но уже заметный. Да в кухне на столе стояла чашка с заплесневевшими остатками кофе. Да в гостиной на стуле висел небрежно наброшенный купальный халат.

Я обошел весь дом. Было настолько тихо, что мои шаги звучали подобно шагам командора. В пустоте комнат я казался себе необыкновенно высоким и целеустремленным. Со мной такое случалось. Это ощущение иногда появлялось в музеях или на открытых площадях и, как я теперь понял, было как-то связано с отсутствием людей. Значит, я ошибался, думая, что значимость мне придает открытое пространство. Пустота — да. Главное, чтобы никого не было.

Странно, прошло только две недели, а воздух уже успел застояться, задохнуться. В запахе пыли я различал ароматы склепа. Хотя, вполне возможно, что это было лишь иллюзией — созданием моих напряженных нервов. Я распахнул все окна, и стало немного легче. И еще, мне резал глаза этот безупречный порядок. Если не считать вонючей чашки в кухне и халата, — все было на местах. И эта несвойственная Роз аккуратность тревожила больше всего. Я почему-то подумал, что в последние дни Роз жила уединенно, никого не принимая. Значит, она разогнала всех психов. Соседка что-то такое говорила? Правильно, она говорила, что незадолго до отъезда Роз нашла какую-то работу в городе. То ли в клинике, то ли неизвестно где… Только разве она сказала — «отъезд»? или «исчезновение»? Роз редко появлялась дома, и еще «теперь здесь тихо». Тихо! Никого больше нет. Группы не собираются. Потому что Роз занята? А может быть, она давно исчезла? Кто же тогда заказал пиццу? Конечно, она просто переехала в город. Навела в доме порядок и уехала. Работать в клинике. Немного не вписывались в концепцию незапертая дверь с торчащим изнутри ключом и брошенный у лестницы халат. Что за спешка? И чего я вообще привязался к этому халату? К сожалению, я не был знаком с гардеробом Роз, иначе можно было бы определить, что именно она взяла с собой.

В кабинете все оставалось по-прежнему. Ряды картонных папок в шкафу, на корешке каждой — имя.

Это были записи, тесты, заключения. Терминология психологов напоминает код. Могу сознаться, что я в этом ничего не понимаю. Кому станет легче, если он узнает к какому психотипу относится. И что за радость, после очередного теста всплескивать руками и с гордостью восклицать: «Ах! Вот, оказывается, какой я!» Словно бы до этого ничего о себе не знал. И если уж так хочется узнать о себе все, то зачем же скрывать собственное имя? Для интриги?

А все пациенты Роз делали именно это — назывались какой-нибудь придуманной кличкой. Поэтому Роз чаще всего даже не знала, с кем имеет дело. Хотя нет, она, может быть, и знала. Но мне от этого было не легче. Что делать, когда Джим вовсе не Джим, какой-нибудь Холодок невесть какого пола, а Франц Фердинанд и вовсе женщина? Даже ее романтические партнеры носили какие-то собачьи клички. Впрочем, чему удивляться, ухажеры тоже воспитывались в психологических группах преподобной Роз Витан.

Поэтому я решил, что даже если в папках скрываются какие-то номера телефонов или адреса, — оставить их на потом.

Был еще огромный коричневый стол с двумя тумбами. За дверцей скрывалась пишущая машинка «Оптима» и пачка бумаги. Очень странно, тем более что в углу стоял компьютер с принтером. Наверное, это очень стильно, пользоваться устаревшей аппаратурой. Приходит к тебе пациент, нервничает, оглядывается по сторонам, и вдруг видит пишущую машинку. А… вот как, значит — он попал к консервативному доктору. Значит, можно ему… ей доверять. Неисповедимы пути психолога.

Я вдруг понял, что каждая деталь кабинета продумана до мелочей. И тяжелые коричневые портьеры, из-за которых невзначай пробивается зеленый простор, и картинки на стенах. Вот эта, например, изображает пасущийся табун лошадей. Висит как раз напротив окна, и тоже являет собой окно, открытое навстречу голубому небу и зеленой траве.

Вторая тумба состояла из четырех ящиков. Первые три были набиты счетами, сломанными ручками, обгрызенными карандашами и прочей ерундой. Я знал, что мне придется еще перебирать эту мелочь в поисках какой-то зацепки, но предпочитал надеяться, что до этого все же не дойдет. В нижнем ящике я обнаружил толстую тетрадь в глянцевом синем переплете, украшенном солнышком, и маленькую черную записную книжку. Тетрадь оказалась дневником. Это я сразу понял, лишь открыв ее. Ненавижу дневники. Подобное жизнеописание кажется мне насильственным актом. Стоит взять в руки толстенькую пеструю тетрадку, как сразу начинаешь представлять себе усредненного человека с усредненно-важными и умными мыслями, понятными только самому бытописателю. Ошибается тот, кто ищет в девичьем дневнике благоухание наивности и непорочности. Такому романтику долго придется продираться через нагромождение пошлостей и банальностей, сдобренных перлами ужасающей поэзии, собранной невесть где. Конечно, в дневнике Роз можно было бы найти и какие-нибудь ответы, но читать все это…

Поэтому я открыл дневник на последней странице и увидел запись, сделанную карандашом на обложке. Это, конечно же, был пример глубокомыслия моей сестрицы:

«Когда я оглядываюсь назад, то вижу свою жизнь, напоминающую многоярусную башню. Каждый этаж — определенный период. И там живут люди, с которыми меня столкнула жизнь. Чтобы встретиться снова, достаточно спуститься на лифте.

Но вот Арчи стоит обособленно. И не только потому, что, встретив его, я перестала замечать других. Беседы с Арчи — это еще и пик моего профессионального мастерства. Говоря с ним, я смогла полностью раскрыться как человек, а такое нечасто случается с тем, кто всю жизнь копается в проблемах других».

Да, Роз всегда видела не проблемы других, а собственное отражение в их глазах. Это было для нее основным стимулом. Поэтому начинала бледнеть и хиреть, оставаясь в одиночестве. Ничто не подогревало ее так, как толпа безумцев, заискивающе смотрящих ей в глаза. Нм… Арчи… Это имя я, по-моему, не слышал. Мне почему-то показалось, что носить его мог бы какой-нибудь карточный шулер. Впрочем, скорее всего это — очередная кличка. По крайней мере, можно догадаться, что это мужчина. Роз пишет «он». И, мужчина, заставивший ее «раскрыться как человека».

Я бросил взгляд на папки в шкафу. Увы, там не было папки под названием «Арчи».

Вздохнув, я опять обратил свой взор к дневниковым излияниям, но тут зазвонил телефон.

Я часто замечал, что стоит на чем-то сосредоточиться, в тот самый момент, когда кажется, что ухватил суть, — звонит телефон. А если телефона нет поблизости, то какой-нибудь болван задает вопрос на тему, интересующую тебя примерно, как погода в Африке.

Я решил ответить. Во-первых потому, что мог услышать что-то полезное, а во-вторых, ненавижу бесконечное дребезжание. Ведь есть такие наглецы, что будут без устали набирать номер только для того, чтобы довести человека до белого каления.

— Мне нужна Роз Витан, — безапелляционным тоном заявила трубка. Голос был мужской, и я прямо весь встрепенулся.

— А кто ее спрашивает?

— А разве консультации не анонимны? — поинтересовался нахал. — Я, кажется, имею полное право не называть своего имени. Позовите-ка Роз!

— Ее нет, — не совсем вежливо ответил я и мстительно добавил: — Так что вам придется представиться, чтобы я мог передать.

— Не морочьте голову. Я месяц ждал очереди, и всего лишь хотел уточнить время. Сегодня в три? Так, что ли?

— Я вам не секретарша, — обиделся я. — И вообще, никакого приема не будет, потому что Роз уехала.

— Уехала? — В трубке помолчали. — Вот как. Она уехала. Ей, оказывается, наплевать на надежды больного человека.

— До свидания, — я положил трубку. — Пусть этот идиот ругается без меня.

Но дело было сделано. Мне опять нужно было начинать рассуждения с начала.

Я люблю представлять себя детективом — когда все идет по плану, одно за другим. Но мне совершенно не нравится что-то вспоминать и восстанавливать. Остается утешать себя мыслью, что это была не догадка, а очередной тупик. Я человек с рассеянным вниманием, не способный к аналитической работе. Полдня торчу в чудом кабинете, а сам прочел едва ли пять строк. Если продолжать в том же темпе, то на изучение материалов я потрачу десять лет. Если, конечно, не появится Роз собственной персоной и не выгонит меня отсюда. Почему я не заманил телефонного клиента? Он мог что-то знать. Теперь-то его уже не вернешь. Я осмотрел телефонный аппарат — определитель номера был отключен. Да, упустил… Я запихнул дневник обратно в ящик стола. Вернусь к нему через пару часов. Надо живому человеку и поесть иногда.

Я уже допивал свой кофе, когда в окно кухни осторожно постучали. Сквозь матовое с разводами стекло я увидел неясный силуэт. Похоже женский. Соседка, что ли, зашла проведать? Но, девица, стоящая на пороге, была мне абсолютно незнакома. Она явно была из свиты Роз. Бесформенная ситцевая юбка до земли, на плечах какая-то зеленая сеть. В ушах болтались деревянные серьги, а шею украшало ожерелье из чьих-то зубов. Очень стильно. Лицо такое узкое, словно состоит из одного только профиля, зато нос будет виден, даже если она повернется спиной.

— Здравствуйте. Роз дома?

Смуглянка завлекающе стрельнула глазками, но тут же опустила их, изображая крайнюю степень застенчивости. Так мог бы кокетничать тапир.

Я зачарованно уставился на два клыка, зазывно торчащих из сексуально приоткрытого ротика. Пока я так потел и столбенел, гостья, бесцеремонно отодвинув меня плечом, вошла в дом. Мне оставалось только тихо закрыть дверь и последовать за ней.

Она расположилась лагерем в гостиной. Извлекла из объемистой торбы какие-то пузырьки и принялась красить ногти. Такие длинные острые коготки. Красила она их в черный цвет и была настолько поглощена этим, что меня как бы не замечала. Говорю «как бы», потому что я заметил быстрый взгляд, брошенный на меня вкось и приглушенный длинными ресницами.

Я ощутил неодолимое желание отнять у нее этот лак и выкрасить им ее милые зубки. Наверное, в этот момент мое лицо выглядело не особенно приветливым. Потому что она вдруг оторвалась от своего занятия и заявила:

— Я подожду Роз здесь.

— А вы, собственно, кто будете? — вежливо поинтересовался я дрожащим от ярости голосом.

— Агата, — ответила она, приподняв брови. Что, видимо, означало — вопрос ее возмутил.

Она была просто уязвлена моей бестактностью и, видимо, чтобы сдержать бушевавшие чувства, вновь сосредоточилась на когтях.

Поскольку мое присутствие в гостиной становилось тягостным для меня самого, я сделал над собой усилие и переместился в кабинет, где с жадностью набросился на картонные папки. И тут же нашел, что искал. Папка Агата стояла второй в среднем ряду. Я развязал тесемки, и с фотокарточки на меня глянула давешняя тапирша.

— Ну что? — услышал я за спиной противный голос. — Долго мне еще ждать?

Я вздрогнул, но не обернулся. Я ответил фотокарточке:

— Можете не ждать. Роз нет. Она… она уехала…

И сжался, чувствуя вонзившийся в спину ее взгляд. Я мог очертить его карандашом прямо на своей спине, между лопатками. Агата процокала по деревянному полу и возникла прямо передо мной.

— Никуда Роз не уехала! — рявкнула она. — Нечего тут врать! Это ты специально так говоришь, чтобы я ушла!

— Мне-то что, сиди. Можешь ждать хоть год. — Буркнул я, вытесняя ее за пределы кабинета.

— Ты мне обещал кофе, — вдруг сказала она кротким голосом. — Ложка кофе, две сахара и сливки.

— Обойдешься без сливок!

Потом мы сидели в кухне и наливались кофе. Здраво рассудив, что одному мне не разобраться, я решил подключить Агату к расследованию. Кто еще, кроме нее, мог подсказать в каком направлении следует начинать поиски. Агата жутко заинтересовалась и предложила провести мозговой штурм. О дневнике я решил пока ничего не говорить, чтобы не портить чистоту эксперимента.

Она перечислила всех, кто посещал группы, а я записывал. Настоящих имен она, разумеется, не знала и, как я понял, никогда и не пыталась узнать.

— В подобных вещах знать слишком много — дурной тон, — пояснила она, если ты пришел сюда, то должен принимать условия игры. Ты ведь пришел за помощью, зачем же мешать? Думаю, Роз и сама знает, что делает.

— И много она тебе напомогала?

— Конечно, помогла. Ты не видел, какой я была раньше. Деревня, одним словом. И одевалась, как дурочка — еще мамины платья перешивала. Скромненько и невыразительно. А теперь… — она изящным жестом поправила сеть. — Теперь я чувствую себя человеком.

Процессы очеловечивания как видно, были основной задачей Роз. Я вспомнил ее слова — «я раскрылась как человек»… Может быть, Роз сама обращалась к психологу? Неужели Арчи тоже психолог, только более крутой?

Но, вопреки моим ожиданиям, Агата не произнесла имени Арчи, а следовательно, ничего о нем не знала.

— Арчи? — переспросила она. — Нет-нет, такого не было. Какое корявое имя…

Мозговой штурм закончился распитием бутылки джина, которую Агата извлекла все из той же торбы. Примерно на третьей рюмке она торжественно произнесла, проглатывая гласные:

— Я знаю. Ее убили и спрятали в подвале. Вот тут.

Я проследил за направлением ее птичьего пальца. Агата указывала на дверь за кухонным шкафом, которую я прежде не заметил.

Ночью я не мог заснуть. Агата преспокойно храпела на диване в гостиной. По телевизору, буквально по всем каналам показывали ужасы, и мои напряженные нервы никак не хотели согласоваться с действительностью. Я представлял себе лежащий в подвале несвежий труп, и меня тошнило. Я пытался честно бороться со своими страхами — выключил телевизор и поплотнее закутался в простыню. И даже закрыл глаза. Не знаю, было ли это состояние полудремы, но меня как-то закачало на волнах и появилось заходящее солнце. Оно опускалось в море, и я знал, что когда оно исчезнет, наступит ночь.

Дикий вопль заглушил шум волн. Я вскочил с постели и, сбивая мебель, помчался вниз.

Помнится, я что-то кричал и бежал, и в самом низу лестницы столкнулся с привидением, которое завопило еще громче меня. Привидение оказалось Агатой.

— Ты слышала?! — орал я.

— Слышала! — рявкнула она. — Кто же тебя не услышит?

— Не меня, не меня! Кто-то кричал под окнами, кого-то убили.

— Кошки дрались. А потом ты заорал. У тебя голос еще противнее. Дашь поспать, сволочь?

— Нужно проверить подвал, сейчас же! — скомандовал я и решительно направился в кухню.

— Подождем до утра… — заканючила Агата. — Я пьяная. Я спать хочу…

Но не существовало в мире силы, способной удержать меня от подвига.

— Надо взять свечу или фонарь.

Агата постучала себя по лбу черным ногтем и щелкнула выключателем. Я распахнул дверь и посмотрел вниз. Подвал представлял собой маленькую комнатку, совершенно пустую, если не считать нескольких стульев, расставленных полукругом. Лампы светили до омерзения ярко, не оставляя даже самого завалящего темного уголка. Трупами не пахло, наоборот, в воздухе висел густой запах ароматических палочек.

— Можно еще поднять плиты, — подсказала Агата. — Может, ее закопали.

Пол действительно был выложен каменными плитами, украденными, как видно, из египетских пирамид. Нечего было и думать, что наших совместных мускульных усилий хватит, чтобы сдвинуть их хотя бы на миллиметр.

— А стулья зачем? — тупо спросил я.

— Мы здесь медитировали. На страх. А я и так знала, что здесь ничего нет.

— По-моему, это было твое предположение. В подвале, в подвале…

— Мало ли, что спьяну померещится.

— Угораздило же связаться с алкоголичкой.

Само собой, на следующее утро пришлось вернуться к дневнику. Из нескольких первый страниц я узнал: 1) Роз измучило постоянное присутствие большого количества людей в доме; 2) Агата выучилась гадать на картах Таро и вербует клиентов прямо в группе, а посему ее следует удалить, чтобы не мешала; 3) некий Морт преподнес старинное кресло, а в нем оказались блохи. И во время игрового тренинга они искусали некую Омегу, изображавшую королеву красоты. И, наконец, 4) и (самое главное) в группе появился таинственный красавец, который вообще никак не назвался, чем поставил себя в особое положение. Это было уже кое-что.

Срочно допрошенная Агата сообщила, что красавец появился невесть откуда, пришел сам, никто его не приводил. Поголовно все дамы были в него влюблены, и даже, тут Агата понизила голос, кое-кто из молодых людей тоже «делал ему куры». Но красавец оказался непоколебим. Впрочем, появлялся он всего раза три или четыре, а потом исчез. Роз еще говорила, что он страдает приступами агорафобии. Между собой она называли его «икс-файл».

Выпалив таким образом все скудные сведения, Агата извлекла снимок, на котором группа молодых людей в нелепых костюмах разыгрывала какую-то сценку.

— Вот он. Не успел спрятаться, как он обычно делал. И я его подловила.

На заднем плане я увидел человека, повернутого к объективу почти спиной. Говорю почти, потому что была видна часть щеки, кольцо в ухе и черная масса волос, падающих на шею.

— Можно найти этого человека? — осторожно спросил я.

— Любого можно найти, — ответила Агата и, подумав, добавила: — Я попробую, но… тогда мне придется оставить тебя на некоторое время.

— Пожалуйста, — милостиво разрешил я. Она, наверное, думает, что без нее я загнусь. Опекунша!

Итак, Агата укатила. Но через час вернулась обратно с кучей продуктов. Пока она набивала холодильник, я раздумывал о том, что пользу она приносит несомненную, однако, ее общество от этого не становится более приятным. В этом кроется суть всех конфликтов в мире. Необходимость терпеть кого-то ради выгоды не пробуждает в нас теплых чувств к этому человеку, как бы он не старался заслужить наше внимание или хотя бы тень благодарности. Наоборот, сама мысль, что ты должен испытывать благодарность, — тягостна и непродуктивна.

В конце концов, Агата уехала, а я вновь принялся за чтение.

Из дневника Роз Витан

4 февраля

Сегодня я получила подтверждение своего профессионализма. Наконец-то. Кажется, Роз Витан уготовано большое плавание.

В десять часов утра зазвонил телефон. Я думала, что это кто-то из клиентов. Но оказалось… Звонила секретарша доктора Бернарда. Я не знаю, кто такой Бернард, но она сказала, что он владеет большой психиатрической клиникой. Сказала также, что если я заинтересована в сотрудничестве, мне надлежит прибыть по такому-то адресу для переговоров. Я еду завтра. Боже мой, какое счастье!

5 февраля

Я была там. Хотя сама клиника показалась мне несколько странной — я не увидела ни одного пациента, но профессор Бернард очень мил. Мой пациент страдает агорафобией, и моя задача беседовать с ним о том — о сем. На основе этих разговоров профессор собирается назначить ему лечение. Впрочем, объяснил он мне это довольно туманно. А я только кивала и улыбалась. Что же делать, такие места на улице не валяются. Начну работать — сама разберусь. Тем более, что они обещают просто огромные деньги — и это всего за два раза в неделю по три часа разговоров. Рай, да и только!

Итак, я узнала, что моего пациента зовут Арчи. Возможно, что кроме боязни открытого пространства, он страдает еще чем-то. Потому что профессор Бернард передал мне листок с напечатанным текстом и сказал, что это визитная карточка состояния Арчи на сегодняшний день. Я объяснила, что не смогу сказать ничего определенного по обрывку текста. Что мне нужен образец почерка. «Он никогда не пишет от руки, — ответил Бернард, — Довольствуйтесь тем, что есть».

К странице был приколот вчетверо сложенный листок. Я развернул его. Ну, конечно же, это был тот пресловутый текст «от Арчи», о котором я только что прочел:

«Я совсем не тот, за кого меня принимают. И даже не тот, за кого я принимаю себя сам. Грустный бледный человек в нелепой панаме, бредущий по кромке воды, узкой как лезвие грани воды и суши. Существо, не знающее, чего хочет, некий осел, застрявший между двумя желаниями. Вот, кто я есть. Вот чем являюсь в мире, где нет места нерешительности. Но как принять это решение, как сделать верный для себя выбор? Пусть даже обе возможности равны (давайте представим, что равны), но я же не могу использовать обе. Вот, глупость-то какая! А не приведет ли эта только одна выбранная мною возможность не туда — куда хотелось бы. И не окажется ли вторая лучше? Впрочем, все это сухая материя, а философствовать можно бесконечно. Можно делать выводы и тут же их опровергать, можно жонглировать словами и постепенно растерять их все на песке. Многое можно, если призадуматься. Да, разве в этом дело? Дело в том, что вам не нравится моя панама. Подумаешь, невидаль! Просто я дурак, и панама моя — дурацкая. Зато никто больше таких не носит. Кто-то приковывает себя к позорному столбу, кто-то, наоборот, привязывает к себе крест. Все это — дело вкуса. А я сжился со своей панамой.

Дурак на перепутье. Так и стою… То есть, что это я… Конечно же, не стою, а иду. Бреду… Бредую…»

Итак, диагноз Икс-файла и Арчи совпадал. Я мысленно порадовался за нас с Агатой. Кажется, мы на правильном пути. Я перелистнул еще две страницы и буквально впился глазами в обнаруженную запись. Это было описание первого рабочего дня в клинике. Роз писала, что ее отвели в пустую комнату с одним лишь столом и стулом. На столе стоял микрофон и лежали наушники. Пациента она не видела. Да что я тут пересказываю — вот ее собственные слова:

«Я внутренне подготовилась к встрече с моим новым знакомым, но за дверью оказалась абсолютно пустая комната…

Сестра Берта сказала, что я буду общаться с Арчи по радио, так как он никого не желает видеть. Она подключила микрофон и удалилась. А я осталась ждать, что будет дальше. И могу сказать, что это ожидание меня не особенно порадовало. Наконец, в наушниках я услышала потрескивание и ровный голос сказал: «Здравствуйте». Он мог принадлежать с равным успехом и мужчине и женщине, этот голос. Это мог быть либо очень низкий женский голос, либо высокий мужской. Также это мог быть и подросток.

— Меня зовут Арчи, — произнес голос, очень точно, по-дикторски выговаривая слова.

— Арчи? — переспросила я. — Это мужское имя.

— Я не думаю, что половая принадлежность может оказать влияние на наши беседы, — отрезал он. — Но, если вам, как женщине, приятнее говорить с мужчиной…

Слова «как женщине» были интонационно выделены, а недоговоренная фраза заканчивалась многозначительной паузой. Мой собеседник явно знал себе цену и сознательно воздвигал барьер между нами. Тем не менее, я расценила это как результат болезни, о которой, не видя его, я могла только догадываться. Некий скрытый комплекс, заставляющий держать дистанцию. Я не могла знать, сохранялась ли эта дистанция при общении с близкими. Но, мы говорили впервые, и я не вправе была лезть в задушевные подруги.

— Меня зовут Роз, — сказала я, выдерживая по возможности холодный тон.

— Вы — журналист? — спросил Арчи без интереса.

— Нет. Не журналист. Я психолог, и мне очень мешает то, что мы не можем видеть друг друга.

— Нет-нет. Только не это, — остановил он меня.

— Почему? — спросила я.

— Потому что вам не понравится моя внешность, как не нравится она мне — ответил он после недолгой паузы.

Я тогда подумала, что речь может идти о каком-нибудь уродстве. Представила себе «Человека-слона» и содрогнулась.

— Не бывает людей, полностью довольных своей внешностью, — осторожно сказала я. — Но в век пластической хирургии — возможно все.

Арчи возразил:

— Пластический хирург не поможет мне стать высоким брюнетом с черными глазами.

— Из этого я могу сделать вывод, что вы низенький блондин. А глаза у вас голубые? Или серые?

— Перестаньте гадать. Ведь это не имеет значения, правда? Зачем вам моя внешность? Ищете романтического героя? Все, что вас интересует, можете спросить у доктора Бернарда.

После этого он замолчал. Я позвала его раз — другой. Но Арчи не отозвался. Сеанс был окончен.

20 февраля

Уже прошло две недели с тех пор, как я познакомилась с Арчи. И каждая наша встреча для меня — новое с ним знакомство. Иногда мне кажется, что он даже не помнит меня, не знает с кем говорит. Всегда вежливая холодность вначале и слабое оживление к концу беседы. Я отчаялась, пытаясь заставить его говорить о чем-то личном. Ни одной ошибки с его стороны. Любой другой человек давно бы уже проговорился в чем-то. Но, нет — вежливые беседы о мировых проблемах и ни полслова о себе самом.

Я вдруг почему-то сейчас вспомнила Лема. Все эти рассуждения об искусственном интеллекте. Конечно, я прекрасно понимаю, что ГОЛЕМ (ГОЛЕМА, в родительном падеже) еще не изобрели, и вряд ли это случится в ближайшее время. Да и Арчи, конечно, не компьютер, а человек. Он ест, спит, дышит… Откуда я это знаю — его ответы адекватны моим вопросам. Меня удивляет только его способность к механической обработке информации (если это можно так назвать). Думаю, он просто гений, какие иногда рождаются. Скажем, математический гений. А когда одна способность превосходит все остальное, то, соответственно, получается психический перекос… В данном случае это эмоциональная бедность и страхи…

22 февраля

Я пыталась вспомнить, откуда мне знакомо это ощущение — говорить с человеком, зная, что не увижу его. Я вспомнила. Впечатления далекого детства, забытые за ненадобностью, оказались ниточкой, связавшей меня с настоящим.

Мне тогда было пять лет, и я лежала в инфекционной больнице. Даже сейчас, повзрослев и поумнев, я не могу передать словами тот ужас и ту тоску, которые преследовали меня тогда. Я впервые была оторвана от родителей, и это было невыносимо. Я ревела днями и ночами, а дни в детстве бесконечно длинны. В один день умещается целая жизнь. А я к тому же была в заключении. И тысячи жизней тянулись и тянулись, а я оставалась одна. Лишь странно пахнущие женщины в белых халатах изображали некую во мне заинтересованность, но ждать от них можно было только неприятностей — в виде уколов или таблеток. Но у них, кроме меня, была еще куча больных сопливых ребятишек в возрасте от двух до шести лет.

Раз в день нас одевали и вели гулять в крошечный дворик, окруженный глухим забором. И я знала, что там, где ворота примыкают к забору, есть небольшой зазор, к которому можно приложить ухо и услышать шум города. Этот шум являлся для меня олицетворением свободы. Поэтому весь прогулочный час я торчала возле ворот и слушала-слушала…

И однажды услышала голос с той, другой вольной стороны. Это был детский голос. Я до сих пор не знаю, был ли он мальчик или девочка. И мы начали переговариваться через эту щель, не видя друг друга. Мой интерес к этому был понятен, я желала слышать голос из мира свободных людей, но не могу понять до сих пор, что привлекало в этом моего маленького друга. Наверное, простое любопытство. Но, как бы там не было, изо дня в день, он всегда оказывался на месте и вовремя. Может быть, жил поблизости. (Хотя сейчас я даже склонна думать, что это был вымышленный друг. Склонна… Но не хочу…)

Потом, когда меня выписали, и я шла с мамой по улице, я искала его или ее. Но, увы, никто из встречных детей не отозвался на мой взгляд. И больше я никогда не появлялась на этой улице, возле этой больницы. Некоторое время помнила о нем. А потом забыла…

6 марта

Мне начинает казаться, что я сама являюсь жертвой эксперимента. Что не я пытаюсь помочь Арчи, и даже не наоборот. Но кто-то третий наблюдает за мной. Профессор Бернард — вот кто это. Поэтому я ношу теперь с собой диктофон и по возможности стараюсь записывать ответы Арчи. Может быть, потом мне это пригодится…

Я вижу в своем пациенте незаурядную интересную личность. Могу признаться, что меня к нему очень тянет. Или это он тянет меня к себе. Не знаю, как точно сформулировать. Но, сейчас он заслонил собой весь мир. И я проживаю время между нашими беседами как во сне. Ах, Роз, не влюбилась ли ты? Не будь дурой, Роз. Ты же его даже не видела…

Перечитала и подумала, как хорошо, что дневники пишутся не для широкого круга. Как хорошо, что скорее всего никто не прочитает эти записи. Кому будет после этого нужна скомпрометированная Роз Витан? Я человек сцены. Ладно, слишком громко сказано «сцены». Но, я на виду, кто с этим не согласится? Ко мне идут за помощью. И вдруг — очарована, порабощена кем-то или чем-то (Если только со мной не играют, если только это не мистификация.) Может быть, самым неполноценным из людей… Хотя, хотелось бы думать, что самым великим, самым прекрасным, самым-самым…

Роз, не расслабляйся, держи в себе эту проблему. Если, конечно, не дай бог, не сорвешься… Не сорвешься…

Это была последняя запись в дневнике. Если, конечно, не считать той, что я обнаружил на обложке. И нигде ни намека на адрес клиники. Я вспомнил про записную книжку и накинулся на нее как коршун. Да, в вопросах шифровки ей позавидовал бы самый крутой шпион. Если это и были номера телефонов… Вместо цифр — незнакомые символы, ключа к которым я не нашел. А даже если бы и нашел, то никогда бы не узнал, чьи эти номера. Вместо имен стояли квадратики, треугольники и еще какие-то фигуры. Если это вообще были имена. Может быть, Роз отмечала в этой книжице свои критические дни? Поэтому я рассудил здраво — дождусь Агату. И начнем пробивать версию Икс-файла. А ведь как было бы просто — съездить в клинику и найти там Роз. Или просто узнать ее городской адрес. С чего я вообще взял, что она пропала? Только из-за того, что она оставила незапертую дверь, подсказал мне внутренний голос. Все же что-то нечисто. Нехорошо у меня на душе… Нехорошо…

Агата вернулась через два дня. И привезла неутешительные новости. Она нашла Икс-файла, точнее обнаружила его след. Но, только не он оказался романтическим героем нашей Роз и причиной ее исчезновения. Дело в том, что Икс-файл уже полгода как находился в тюрьме, отсиживая срок за банальное воровство. Агате даже удалось выяснить его настоящее имя — Янус Йыгымаа. Если бы вы носили такое жуткое имя — вы бы его не скрывали, и не выработалась ли у вас после этого идиосинкразия на имена вообще? Я лично, предпочел бы просто порядковый номер. Красавец специализировался на квартирных кражах, куда проникал сначала под видом друга дома. Можно сказать, что бог миловал Роз, прибрав вовремя Икс-файла.

Выслушав мой отчет о проделанной работе, она одарила меня презрительным взглядом, фыркнула что-то и плюхнула на стол внушительный том — телефонную книгу.

— Звони! — приказала она. — Бестолочь! Звони по всем психбольницам и спрашивай Бернарда, черт тебя подери!

Странно, что я сам об этом не подумал. Идея, конечно, была блестящей, но только никакого Бернарда нигде не оказалось. Никто никогда не слышал о таком профессоре, и мы осознали, что оказались в тупике.

— Позвони ее родителям, — взывала Агата.

— У нее остался только отец — и я не знаю его номера телефона…

— Позвони своим родителям, — не унималась она.

— Они не видели Роз пятнадцать лет. Только я и поддерживал связь.

— Но, должен же быть кто-то… Подруги, любовники… Родственник чертов! Соседи… Ах, да соседи не знают.

— Все бесполезно… — твердил я. — Или она объявится сама, или…

— Она бы уже объявилась. Сам говорил, у нее был прием назначен. Сам говорил, пиццу кто-то заказал. Сам говорил, дверь была открыта.

Исчерпав все аргументы, она снова сунула мне в нос телефонный справочник:

— Звони в больницы и морги!

— Может, еще в полицию?

— А что, полицию не вызывали?

— Не вызывали… Ничего же не произошло, что делать полиции?

— Идиот! — заорала Агата и швырнула в меня какой-то книжкой. У меня хорошая реакция, я быстренько нагнулся, а книга угодила прямехонько в картину с табуном. Беззаботные лошади вздрогнули, потеряли равновесие и шлепнулись на диван. И тут мы увидели какую-то дверцу в стене. Она была оклеена точно такими же обоями как стены и не имела ни ручки, ни замочной скважины.

Мы с Агатой переглянулись и синхронно ринулись к дивану. Агата оказалась более ловкой. Она вскочила на диван и попыталась ногтями подцепить дверцу, но ногти не пролезали в узкую как лезвие щель.

— Нож давай! — завопила она.

Я кинул ей ножик для разрезания бумаги. В узкой, едва ли в половину толщины стены нише лежала обычная магнитофонная кассета. Агата с победным кличем схватила ее и перевернула.

— Арчи! — крикнула она громовым голосом викинга. — Здесь написано «Арчи»!

Мы расположились в гостиной и включили магнитофон. Агата извлекла остатки джина. Я одарил ее зверским взглядом, но она истолковала его по-своему:

— Ничего… Там есть еще. Я купила…

— Поесть бы чего, — предложил я, но спохватился: — после… Сначала надо послушать, что там такое. Включай.

Сначала раздавались лишь потрескивание и шум. Потом мы услышали странный голос. Не похожий не на мужской, ни на женский. Это был, если можно так выразиться, голос вообще. По нему нельзя было определить ни возраст, ни уровень образования, ни примерное место рождения. Он не нес ничего, за что можно было бы зацепиться.

Агата замерла, приоткрыв рот. Я впервые видел такое идиотски-блаженное выражение лица. Это была уже не Агата, а крыса, которая шла за дудочкой Нильса в полной прострации.

— Ангел, — прошептала она. — Это говорит ангел…

Я так засмотрелся на нее, что не расслышал несколько фраз, что потерял смысл…

— Все, — сказал я ей, выключая магнитофон. — Не сейчас. Я должен слушать это один. Иначе я ничего не пойму.

Агата, казалось, даже не поняла моих слов. Она сидела с остановившимся взглядом, а мысли ее блуждали где-то далеко. Вот ведь странное какое-то влияние на женщин…

Я уже собрался удалиться в кабинет, когда она наконец встрепенулась и запротестовала:

— Нет, уж, — заявила она, — слушать будем вместе. Ты можешь что-то упустить, не заметить. Я тебе не доверяю. Ты лепишь ошибку на ошибке.

— А ты — трансуешь, — парировал я. — Развесила уши — меломанка.

— Да… «Слово „любовь“ наверняка смутит тебя»…

— Что? — изумился я.

Она посмотрела на меня как на неизвестное ей насекомое — с брезгливостью и отвращением.

— Ты же вообще ничего не услышал. Это его слова… Из тебя детектив, как…

— Можешь не договаривать, как из чего… Да, я творческая натура, и могу себе позволить иногда отключиться.

Я не мог признать, что Агата выиграла этот раунд, но не мог теперь и уйти. Поэтому мы сели рядышком и опять включили магнитофон.

«Слово „любовь“ наверняка смутит тебя… И меня оно смущает так же. Не потому, что я разочаровался в ней или у меня предубеждение, что там, где это слово, — там глупая игра со знаком секса, или, того хуже — боль и страдания самообманувшегося. А потому — будучи идеалистом — отодвигаю эту идею-состояние на очень высокий пьедестал, человеку в суете и обыденности недостижимый, как и многие другие высоты — святость, благость… Но, человек, наверное, тем и велик, что стремится… Способен он или нет, зная — куда он идет или не осознавая, стремится к более высокому, чем имеет.

Слово «любовь» испугает тебя… И меня оно не раз пугало тоже. Не потому, что…, а потому, что как бы это странное и сложное тяготение ни называлось, оно есть между человеками.

Любовь — самая удивительная, фантастическая игра этого мира. Любовь — парадокс веры в единственное решение и абсолютной его случайности. Наверное, нет ничего в жизни человека такого же, что одновременно было бы страстно притягательным, пугающим, постыдно грязным, блаженно-святым, великим бессмысленным, экзаменующим.

Случайность выбора объекта настолько непредсказуема, что многие участники великой игры — любви, после нескольких попыток заболевают смертельной болезнью души — отчаяньем, боязнью каких-либо вообще отношений с людьми.

Я ответил на твой вопрос. Думаю, что ответил верно, хотя я ничего не понимаю в любви. Я видел ее всю, всю, которую знало человечество, я упивался ею, страдал и думал, что играю с ней или в нее… И сейчас, зная все, что можно знать об этом яде, я не уверен, что имею право рассуждать на эту тему. Рассуждать или судить? Ни то, ни другое…»

Раздался сухой щелчок — это Роз отключила диктофон. Она почему-то решила не записывать собственные вопросы. Непонятно почему. Но, могу сказать, что вот такой безотносительный ответ Арчи действительно производил двойственное впечатление. С одной стороны казалось, что он просто читает написанный текст, так ровно текла его речь. Но было за этим и еще что-то. Он говорил о любви, а слышалось, «я ушел от мира, но позволяю себе поговорить и о ваших проблемах. Но не увлекайтесь — это проблемы ваши, но никак не мои». Он говорил об этом только потому, что Роз задала ему вопрос. Но почему же тогда он восприняла этот текст как откровение? А почему я решил, что она его так восприняла? А потому, что, судя по записям в дневнике, Роз создала себе целый мир на рассуждениях Арчи. Так-так, Арчи сознательно или бессознательно воссоздавал мир для нее, не желая, однако, находиться там вместе с ней. Кем же ты себя возомнил, милашка Арчи? Не меньше, чем богом.

Я почувствовал, что мои аналитические изыски ведут меня прямо в объятия абсурда. Может, Агата увидела в этом нечто иное?

— Агата, — осторожно позвал я. — Скажи что-нибудь. Что ты думаешь по этому поводу?

Агата по-цыгански повела очами и вздохнула:

— Вот это мужчина, — сказала она. — Вот это я понимаю…

Но Арчи уже снова заговорил. Он опять отвечал на какой-то вопрос. Кажется, Роз пыталась с ним встретиться вживую. Наверное, так. Потому что речь начиналась такими словами:

«Зачем мне это? Разве я не говорил тебе, что прожил уже тысячи жизней? Разве есть что-то за пределами моей комнаты, чего я не знаю? К чему все эти волевые усилия? И разве тебе для знакомства мало одного чистого разума? Мне достаточно. Я не понимаю для чего нужно иметь какие-то отличительные признаки. Чтобы отличаться от другого? В этом нет необходимости — разумные существа и так индивидуальны. Я выскажу мысль так, как присуще только мне. Другой скажет ту же мысль по-своему. Здесь и ищи различия. А — пол, возраст, внешность могут играть роль только при размножении. Даже имя не имеет никакого смысла. Оно придумано только для удобства, а не для определения индивидуальности. Если бы было принято нумеровать людей, все очень скоро привыкли бы и к этому. Конечно, тяжело было бы запомнить большие числа, вот и придумали буквенный код. Вот ты — Роз, а могла бы быть какой-нибудь Лилией и что? Разве это изменило бы тебя? Я знаю, что существуют какие-то псевдонаучные рассуждения о влиянии имени на судьбу. Наука не может развиваться по прямой и только по прямой. Человек, обладая неким творческим элементом, всегда будет пытаться разрабатывать различные пласты знаний, не задумываясь о том, что многие оказываются тупиками в силу своей неправдоподобности и нелогичности. Но пройдет время, и все встанет на свои места. И будут похоронены рассуждения, основанные на одной лишь поэзии. А я и сейчас могу сказать, что имя не оказывается влияния на судьбу, так зачем же пользоваться заведомо неверными предпосылками и прослеживать развитие идеи, изначально заданной в неверном направлении? Умей же отбрасывать ненужное. Ненужное не увеличивает количество знаний, а лишь обременяет сознание».

Философ Арчи ведет светскую беседу. Бедная-бедная Роз. И как она думала выпутываться из этих безумных рассуждений, когда на наивный вопрос, достойный институтки, получила отповедь, сотканную из «чистого разума» и самомнения великого Арчи. Даже восторженная Агата подустала, пытаясь отследить нить рассуждения. А ведь нам еще слушать и слушать этого ненормального. На что я надеюсь? Что вдруг промелькнет адрес клиники? Вряд ли сам Арчи может это знать.

Такое впечатление, что он варится в собственном соку и слабо реагирует на внешние раздражители.

Ангельский голос все звучал, выдавая одну за другой мысли, выстроенные на безукоризненной логике и извращенном примитивизме. Арчи ткал смысловую паутину, а несчастная муха упивалась зрелищем, выпадающим раз в жизни — созданием собственного эшафота.

«Кто я? — восклицал он, и тут же отвечал. — Нет, не может человек ответить на этот вопрос, не обманув себя. Если он бездарен и ленив, то скажет — я гений, но мир меня не понимает. Если жаден и изворотлив, скажет — я умею жить. Если не умеет сопротивляться давлению других, то станет козырять ангельским характером. А если сам давит всех и вся, то расскажет сказку о ценности собственных принципов. Всему найдет оправдание, все обратит в достоинство. И в то же время слова — „хороший-плохой“ не сходят с его языка. Он раздает оценки направо и налево, он просто существовать не может, не растащив все сущее по этим двум полюсам, изредка заменяя им названия на, скажем, „вредный-полезный“, „умный-глупый“ или „белый-черный“.

Я уже начинал дремать, под монотонные рассуждения нашего ловеласа. Агата сидела все так же напряженно, ловя каждое слово. Я вяло подумал, что она воспринимает монологи Арчи на некоем физиологическом уровне. Женщины попадали под его влияние мгновенно, становились наркоманками чарующего — нет, что я говорю! — монотонного глухого голоса. Ничего чарующего в нем не было. Я с тоской думал, что еще несколько часов мне придется провести в этой комнате, выслушивая сомнительные сентенции и пытаясь обнаружить малейшую зацепку о Роз. Познания Арчи казались неисчерпаемыми — он с легкостью приводил примеры из физики и химии, биология казалась его родным домом, а в знании литературы и всяческих религий равных ему не было. Он рассыпал познания, как жемчуга, и, равнодушно следя за тем, как очередной залп пропадает, не доходя до сознания слушателя, тут же выдавал новый, еще более насыщенный. Я был утомлен настолько, что перестал воспринимать даже то, что сомнению не подлежало, а чтобы еще и следить за хитросплетениями его рассуждений, — увольте.

«…проходящий отрезок пути за… совокупность внешних признаков… Дзинь-ля-ля…» Когда ты уже замолчишь?

И тут мы услышали вопль. Он взорвался среди монотонности, как бомба. Хотя Арчи вроде бы и не крикнул, а произнес это тем же самым голосом. «…нет…осторожней… это не мир, где есть Добрый и есть Злой… не мир, где есть они… и даже не Брахман… чувствуешь… как веет Этим… это хорошо…, но тебе нельзя касаться… гони Его… ты знаешь о ком я… все равно прогонишь… гони…». После этого наступила тишина и щелчок диктофона.

Агата посмотрела на меня задумчивым взором и спросила:

— А что такое Брахман? И почему его надо бояться?

— Понятия не имею, — ответил я. — Посмотри в словаре.

— В каком?

— О, Боже. В интернете посмотри!

Через минуту она читала: «Высшая объективная реальность, абсолют, творческое начало, в котором все возникает, существует и прекращает существование. Как и атман, Брахман недоступен словесному описанию и часто характеризуется негативно, набором отрицательных определений или сочетанием противоположных признаков. Его тождество с атманом — кардинальное положение индуизма».

— Ну и что такого страшного? — спросила она. — Всего-навсего философская дичь…

— В том-то и дело, что ничего, — ответил я. — Но, кого он предлагает гнать? Не себя ли великолепный Арчи мнит этой опасностью.» Все равно прогонишь» Гм. Мне, кажется, что он настолько уродлив, что заранее знает результат их встречи.

— Кстати, — вдруг оживилась Агата, — а мне знакомо имя Бернард. Я знаю, это он сделал первый пересадку сердца. И еще одной собаке пришил две головы. Точно-точно. Наверное, у Арчи тоже две головы или еще что-то такое же. Бернард развлекался и напортил ему в чем-то. А теперь они оба не знают, как из этого выйти.

— Нет, — ответил я, — тот был Барнард. Что ты еще придумала?

— Да, правда, — расстроилась Агата, — не будем разрабатывать эту версию. Надо слушать дальше. Или, может, сначала выпьем?

— Нет, — твердо ответил я. — Потом.

То, что последовало дальше, было совсем иным. Арчи слез со своего конька. Его дальнейшие тексты все более напоминали человеческую речь. И я поздравил его с таким достижением.

«Роз, — говорил он почти радостно. — Роз, это ты? Со мной произошла непонятная вещь. Вчера. Все ушли, и даже профессор ушел. И выключил свет. А я ведь просил его не делать этого. Он думает, что, если не будет света, я смогу отдохнуть. Глупости, конечно. Пребывание в бессознательном состоянии пагубно сказывается на моих умственных способностях. Я начинаю видеть то, чего нет на самом деле. Вчера, например, увидел сестру Берту Хансон, словно бы входит она с чашкой в руках и говорит:

— Здравствуй, Арчи, я пришла кормить тебя.

И словно бы она не знает, что живые организмы питаются электричеством, а не водой, пусть даже и горячей. Водой можно мыть, но совсем не питаться. Это я четко знал этой ночью.

И после этого они хотят, чтобы я спал? По утрам я чувствую себя разбитым после всех этих абсурдных видений. Хорошо еще, что не все могу запомнить, хотя провалы в памяти тоже признак некоего дефекта. Хотелось бы разобраться самому, но, видимо, придется искать какую-то информацию об этом явлении. Нет, Роз, я не могу сегодня говорить я тобой. Наверное, я болен. Мне тоскливо…»

То, что, пошло дальше было уже не ответами на вопросы. Арчи обрушивал шквал противоречивой информации. Трудно было уловить в его речах логику или хоть какой-то смысл.

Агата сжалась на диване. Она выглядела испуганной. Похоже, что все это ей стоило больших усилий, чем мне. Я же, памятуя о том, что Роз вынуждена была выслушивать это напрямую, испытал нечто похожее на жалость. Нелегко же пришлось нашей железной леди. А ведь к этому еще примешивались чувства. Пусть бредовые. Хотя сама Роз и называла их любовью. Наверное, любовь многолика и, к сожалению, мне знакомы не все ее лица. Сейчас же, когда Арчи рушился прямо на глазах, даже мне, человеку совершенно постороннему, было не по себе. Что же тогда должна была испытывать моя бедная сестрица? Где ее только черти носят?

«Что-то давит, сильно давит. Я с трудом могу разомкнуть глаза. И вижу красный свет. Бернард говорит, что я попал в другой мир. Да, я вижу песок под ногами. Но Он не сухой, а какой-то вязкий. Но, я слышу твой голос, Роз. Как это может быть? Если я здесь, в своей комнате, но вижу песок? И иду куда-то. Только твой голос связывает меня с реальностью. Не молчи, говори хоть что-то! Да, слышу. Странно… Не могу понять слова. Вот опять. Я не знаю это слово».

И все в том же духе. Речь становилась все отрывочнее. Паузы увеличивались. Арчи явно бредил, без конца упоминая красный свет и песок, и профессора Бернарда. Я подумал, что у него просто жар. Грипп или еще что-то… «Я тебя не знаю! Не трогайте меня… И выключите свет… Все…»

Потом, некоторое время раздавалось пощелкивание, которой при очень богатой фантазии можно было принять за какие-то сигналы. Еще его можно было принять за стрекотание кузнечика, усиленное динамиками.

Наступила тишина. Мы переглянулись с Агатой, и она уже даже открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут в комнате зазвучал голос Роз.

— Если вы нашли эту запись, — бесцветно произнесла она, — то вы на правильном пути. То, что вы услышали — далеко не все. И теперь я хочу сделать заявление — профессор Бернард проводит эксперименты над живыми людьми. Вы слышали, как Арчи превратился в идиота, а я подозреваю и большее. Я подозреваю, что Арчи уже нет в живых. Что его убили, убили жестоко. Но даже если это и не так, то все равно — разум его мертв. Я пыталась говорить с Бернардом, но не получила ответа. Он уговаривал меня подождать. Но я не желаю ждать. Я знаю, что время работает не на меня. Знаю, что меня тоже уберут как лишнего свидетеля. Поэтому тот, кто нашел эту запись, должен знать — я спряталась, меня не нужно искать. Но на внутренней стороне дверцы моего письменного стола, там, где стоит пишущая машинка, приклеен листок с адресом клиники.

Меня посетил приступ идиосинкразии. Эффектная концовка выступления Роз оказалась сильнее моего желания докопаться до истины. Пока я тихо выходил из себя и недобрым словом поминал этот сценарный идиотизм, Агата уже нашла упомянутый адрес и радостно прыгала по комнате, являя собой уморительное зрелище.

— Она жива! — вопила Агата, — Жива! Жива!

Тогда и до меня, наконец, дошло, что Роз жива.

И тогда мы с Агатой решили ехать по найденному адресу. То есть не так, ехать мы собирались давно, но только адреса не было. А теперь, когда он нашелся, не было смысла тянуть время. И тогда мы быстренько оседлали мой автомобиль и направили его копыта в сторону осиного гнезда. Хотя не так уж быстренько все это и получилось. Сначала Агата выбирала одежду — такую, как она сама выразилась, чтобы было удобно драться. Потом она долго металась по дому в поисках какого-нибудь оружия. Понятно, что ничего не нашла. Но, все-таки, сунула в свою торбу кухонный нож. Поточить она его забыла — я проверил.

В конце концов, мы уселись-таки в свое транспортное средство и взяли старт. Агата вертелась, подпрыгивала на сиденье, тыкала пальцем в стекло и комментировала все, что попадалось ей на глаза. А поскольку в это же самое время она безостановочно ела какие-то то ли печенья, то ли пирожные, то все стекло пошло мутными пятнами. Крошки падали с ее рук и вылетали изо рта — словом, она доставляла мне массу удовольствия, потому что ничто в жизни не раздражает меня больше, чем всякие крошки на гладких поверхностях.

— А один раз мы изображали замороженные куриные тушки, которые плавают в бассейне, — рассказывала она. — Францу Фердинанду приснился такой сон. А все сны обязательно нужно проигрывать, чтобы понять, зачем они снятся. Ха-ха-ха… Это было так смешно… Даже смешнее, чем когда мне пришлось изображать рекламу батареек «Энерджайзер». А вообще, я могу сыграть, что угодно. Вот! — гордо заявила она и тут же предложила показать свои способности.

— Да-да… — ответил я. — Покажи, как ведет себя манекен, когда едет в автомобиле. Помолчи хоть пять минут, и как можно артистичнее.

Агата взвизгнула и залилась таким пронзительным смехом, что у меня заложило уши. Но, я нашел выход — опять включил кассету с Арчи. Нет, определенно, он гипнотически действовал на женщин. Агата тут же замерла с открытым ртом.

«… знаешь, помнишь мою прошлую депрессию — скоро начнется третья от рождества Христова. За последние две недели я перешел на следующий этап… вырос над собой… Из свинарника попал в лабиринт отражений. Люди подкидывают новые задачи, но на самом деле движения нет. Лишь какое-то кручение на месте. Нет, я говорю не так, не правильно. Знаешь, я бы, наверное, тебя полюбил. Может быть, у меня когда-то была мечта, чтобы на свете оказался человек, способный полюбить только меня. Сейчас мне не нравится, что я мог подумать об этом, но, кажется, уже поздно жалеть. Я чувствую, как какие-то пласты внутри меня словно сдвигаются с места. Я вижу в этом движении слепоту, черный космос позади плоских предметов, какими их вижу я… Но, не могу, не могу убедить себя в реальности всего, с чем соприкасаюсь. Это похоже на самоистязание. Я не могу принять вторжение извне, потому что не способен принять реальность. У меня нет чувств — только мысли, и внутри этим мыслей я начинаю понимать, что ничего не вижу и не слышу. Когда меня вдруг начинает затягивать пространство, тащит меня наружу, где все должно оказаться понятным и простым, где даже движения бога станут детской игрой… Да, Роз, я вижу окончание своего пути, отсутствие будущего, неэффективность анализа настоящего. Все остановилось, все искажено» …

Мы обнаружили улицу, носящую гордое имя Элжбет. Я не знаю, кем был этот Элжбет, возможно очень достойным человеком… Но назвать такую улицу хоть чьим-то именем — варварство. Поганый грязный переулок, в узком пространстве которого витал запах помойки, смешанный с еще другим неопрятным кухонным запахом. Это амбре усилилось, когда мы подошли к ржавым железным воротам, выкрашенным в незапамятные времена в голубой цвет. Пятна ржавчины вкупе с ароматом наводили на мысль о покойниках. Я с неохотой потянул на себя тяжелую створку, ощущая под пальцами скользкую жирную поверхность металлической ручки. Нашим взорам открылся грязный двор, серая стена какого-то здания с подслеповатыми окнами и маленькая деревянная дверь в ней. Без опознавательных знаков.

Дверь была не заперта. За ней оказался длинный темный и пустой коридор. И мы поползли по этому коридору, вдыхая запахи кухни. Агата шла за мной след в след и сопела в ухо. Коридор перешел в другой такой же кишкообразный и темный. И ни одной живой души не попадалось на пути. Когда я уже совсем упал духом, перед моими глазами возник уборщик в камуфляжной форме. Он неприветливо взглянул на меня, осмотрел Агату с головы до ног, но, по-видимому, мы не вызвали в нем жгучего интереса, потому что он, двинув саженными плечами, начал нас обходить справа.

— Стой, — рявкнула Агата. — Как нам найти профессора Бернарда?

Чудовище ткнуло сосисочным пальцем куда-то себе за спину. Это можно было расценивать как ответ, и мы потопали дольше. И, как ни странно, увидели просвет — огромный холл, где за стойкой, в стеклянном аквариуме сидел весьма презентабельный дед.

Такой же молчаливый, как и давешний уборщик, он, в ответ на наш вопрос ткнул пальцем в сторону полированной деревянной двери с надписью — «Демонстрационный зал». Указующим перстом сама судьба вела нас к цели.

За дверью оказался довольно большой зал, уставленный креслами, правая ручка каждого из которых представляла собой маленький письменный столик. Зал был почти пуст, но в первом ряду уютно расположилась стайка старичков, удивительно похожих друг на друга. На лицах старцев было навеки запечатлено одно и то же выражение — брезгливый скепсис. Мне показалось, что они всю свою жизнь прожили бок о бок в замкнутом пространстве, не позволяя себе расслабиться ни на минуту, чтобы ненароком не согласиться с мнением коллеги. Во всяком случае, взгляды, которые они кидали на лектора и друг на друга, не навевали стороннему наблюдателю мыслей о каком бы то ни было дружелюбии. На сцене, или как еще можно назвать этот помост, стояли высокий стол и кафедра. На столе я приметил какой-то стеклянный сосуд с неаппетитным содержимым. А тот, кто стоял за кафедрой — самый желчный из всех, но с видом победителя, самый, может быть, юный среди своих коллег, самый, не знаю какой еще, но заметно отличающийся от остальных, словно излучающий гипертрофированный академизм, — и был Бернардом. Я сразу понял это, хотя никто не назвал его имени. Еще как только мы открыли дверь, то по отрывочным фразам, я понял, что речь идет о каком-то эксперименте. За трескучими сугубо научными фразами трудно было увидеть смысл. А каббалистические знаки на доске, которые он вожделенно выводил, едва не продавливая мелком черную поверхность — наводили тоску. Указка порхала в его руках как дирижерская палочка. Словом, это было актерство, действо. Через какое-то время в голове у меня начало проясняться. Я даже отметил, что начинаю понимать отдельные слова. А потом и немного больше. Речь шла «о сращении биологии с компьютерными технологиями», или наоборот. Не хило, принимая во внимание средний возраст заседающих ученых.

— Нам нужен был робот. Но не просто робот, действующий только в рамках заложенной программы. Нет. При высадке на другую планету, в полном одиночестве, он должен суметь принять решение при любых обстоятельствах, а также суметь модифицировать свои механизмы и форму в соответствии с необходимостью. Он должен был эволюционировать и адаптироваться, постепенно превращаясь в совершенное существо, которому никакие помехи, никакие экстремальные условия не страшны.

Поэтому, отказавшись от кристаллического мозга, я вырастил мозг биологический.

Один из слушателей взмахнул розовой ладошкой и заговорил:

— Но вы вырастили его из человеческого нейрона? Не проще ли было трансплантировать в машину обычный человеческий мозг, создав киборга? Это, по крайней мере, было бы хоть смешно. Мы все давно не верим в фантастику. Подобные опыты проводились еще в конце ХХ века. И ни к чему не привели. Ни к чему. Что же принципиально нового в вашем подходе?

— Уверяю вас, в данном случае мы использовали совершенно иные механизмы, — несколько желчно отреагировал Бернард, — Достаточно ли вам узнать, что в этом нервном веществе заложены возможности трансформации организма. Хотя, как оказалось в дальнейшем, — не только самого организма в целом, но и собственно мозга.

Поначалу все шло так, как мы и предполагали. Мозг развивался, обучался, воспринимал огромное количество информации. Но это был стационарный механизм. Находясь в лабораторных условиях, мы не создавали организм в целом. Скажем так — это была виртуальная модель сознания в виртуальном мире. Хотя мы имели возможность с ним общаться — через компьютер. И даже синтезировали голос. Это, конечно, было необязательно, но, почему бы и нет.

— Еще бы. Вот так и приносим науку в жертву. Синтезировали голос… К чему? Для пущего эффекта? Коллега, вам нужно вести шоу, а не заниматься изысканиями. То вы даете ему глаз в виде web-камеры, то голос. Вы что же — господь бог? Все можно было сделать гораздо проще и с меньшими затратами.

— Мозг начал приобретать индивидуальность. В какой-то момент мы задали ему желаемую модель действительности. И вот тут, к сожалению, начались неприятности. Мозг начал трансформацию, но не предполагаемой модели, а себя.

Желчный оппонент залился неприятным смехом и долго не мог остановиться. Промокнув глаза белейшим платочком, он выдал очередной визгливый залп:

— А как же… Что ему еще оставалось делать? Вы ж его очеловечили. Вы сделали его реальным, а ждали при этом каких-то там виртуальных ответов? Нет, дорогой мой, что заложили — то и получили. Не единый организм био-техно и что там еще, а просто организм — мозг, живущий по своим правилам и вашей программе.

Но Бернард продолжал, словно и не слышал:

— Вместо того чтобы передать нам предполагаемую форму организма или механизма (если вам так удобнее), он начал видоизменяться. По мере ужесточения наших условий — начали исчезать извилины. Мозг становился гладким и вытягивался в длину, пока не стал вот таким.

Бернард поднял вверх стеклянный сосуд, и я увидел нечто отвратительное — прозрачного белого червя с толстыми отростками по бокам. Он спустился с помоста и начал трясти этой мерзостью перед глазами собравшихся.

— Ха-ха, — вскричал неутомимый противник, — и что это такое, по-вашему?

Бернард академически хитро прищурился и изрек:

— Думаю, что увеличенный мозг таракана, точнее — его нервный узел. Вот — все на месте, ганглии… Наш любимец просто трансформировался в таракана. Вот доказательство наиболее приемлемой формы жизни в созданных нами условиях. Беда только в том, что естественное общение на этом прекратилось. Возможно, он все-таки ответил на наши вопросы, возможно — ответит и в будущем. Но наш Арчи уже не скажет ни слова. Арчи — мертв.

«Арчи мертв»… У меня закружилась голова, и зашумело в ушах. Вот он, тот, кого я видел человеком, думал найти его, увидеть, а может и поговорить. Вот он романтический герой Роз.

— Меня сейчас вырвет, — взревела Агата и пулей вылетела из зала.

Я не стал ее догонять. Я сидел в ступоре и пытался проанализировать свое состояние. Подумать только, я издевался над Роз и Агатой, ставил им в вину излишнюю эмоциональность, а сам, тем не менее, тоже велся на очарование Арчи, на его знания и логику. Я видел в нем человека. Ох, уж это вечное очеловечивание!

Бернард говорил что-то о буквенном коде, который веселые сотрудники перевели как имя Арчи. О том, что в результате мозг погиб из-за своих размеров, потому что таракана ростом с человека быть не может. Говорил, что, в принципе, неважно, что он погиб, главное, что проведенный опыт можно считать удачным. Он постоянно говорил — «мозг». А я видел, прячущегося за дверью бесполого Арчи, странного и пугливого, но живого. Которого я никак не мог ассоциировать с содержимым мерзкой банки со спиртом.

Я дождался, пока старички покинули помещение, и подошел к Бернарду. Оставался еще один вопрос — где же Роз? Он возился с какими-то бумажками. И это занятие поглотило его настолько, что он не услышал меня.

— Вы знаете Роз Витан?

— А?

Это «А» испортило мне весь сценарий. Я потерял почву, но вопрос повторил:

— Вы знаете Роз Витан?

— А как же. Милая девочка.

А чего я, собственно, ждал? Испуга? Смущения? Чего? Вот так — милая девочка.

— Кстати, как она? — спросил Бернард без интереса. — Давно не появлялась. Зарплату ей перевели. Впрочем, делать ей тут больше нечего. Но она хороший специалист, и я с удовольствием порекомендую ее своим коллегам. Вы ведь, наверное, ее муж?

— Вовсе нет. С чего вы взяли? Я ее брат.

— Да, вы очень похожи, — ответил Бернард, не глядя. — Так передайте ей, что я жду ее звонка.

Я знал, что ученые — странные люди. Знал, что часто не понимают простых вещей, потому что заняты сложными. Но я уже знал ответ — Бернард непричастен к исчезновению Роз. Вы спросите, как я сделал подобный вывод? Этот человек явно ни видел ничего даже у себя под носом. Я даже подумал, что он не знает Роз в лицо. Она была просто работником, просто одним из винтиков в этом исследовании. А винтиков таких было много. Возможно, что пришлось бы убивать не одну сотню человек, если бы это вообще кому-то понадобилось. Просто Роз была единственной, кто не знал правды. Поэтому ее заменила фантазия. Ведь человек достраивает любую непонятную ему ситуацию в меру своих способностей.

И я задал еще один вопрос, который мучил меня с того момента, как мы переступили порог этого заведения.

— В таком случае, скажите мне, где я нахожусь? У вас нет при входе опознавательных знаков.

Бернард взглянул на меня удивленно.

— Как так нет? Неужели опять ремонт?

— Вообще ничего нет, — ответил я, — только подозрительная дверь.

Бернард снова загадочно на меня взглянул и повел куда-то из зала через холл. И тут я увидел — огромные стеклянные ворота. Мы вышли наружу и моим глазам во всей красе явилась огромная вывеска, оповещающая, что за учреждение находится в этом здании. Я невольно посмотрел на название улицы на стене. Увы — это не была улица Элжбет.

Несколько месяцев Роз ходила на работу в черного хода, думая, что идет в психиатрическую клинику. И ни разу у нее даже не возникло мысли обойти здание. Конечно, это было вполне в ее духе. И в ту минуту я понял, что Роз бежала не от преступного психиатра, каким она видела Бернарда, а от собственных иллюзий, создавая которые, она не позаботилась о реальной почве под ними.

— Вот все и выяснили, — с облегчением сказала Агата, которую я нашел возле входа. — Никто никого не мучил и не убивал. Обычный эксперимент. — Роз найдется. Сама где-то спряталась, сама вокруг этого накрутила детектив. Нетерпеливая она… Что стоило чуть подождать? Хотя, конечно, эти Арчины разговоры и камень выбьют из колеи.

Агата задумалась. Скорее всего, она вновь прокручивала в голове сентенции Арчи, потому что взгляд ее сделался отрешенным. Она смотрела сквозь меня. Ненавижу, когда смотрят сквозь! Переведи себе взгляд на неодушевленный предмет и смотри, сколько хочешь. Я попытался выйти из ее поля зрения. Агата вдруг встрепенулась, словно обнаружила перед глазами, что-то неожиданное для себя. Оно и понятно, лягушка тоже видит только движущиеся предметы. Заметив, наконец, меня она вдруг сделала круглые глаза, и пусть меня разорвет, если я не прав, но, кажется, она меня впервые увидела. Потому что вдруг вся как-то напряглась и протянула ко мне свою птичью лапу. Она нарушила мое пространство, и я инстинктивно отступил назад. Агата тут же дернулась, сощурила глаза и замогильным голосом выдала следующее:

— Конечно, где уж нам уж до великолепной Роз.

Это меня несколько сбило с толку. При чем тут Роз? Я и не думал о Роз в эту минуту. Огромное количество мыслей толпилось в моей слабой голове о чем угодно — о суетности и тщетности добрых намерений, например. Но Роз там не присутствовала.

— Конечно, все для нее, — продолжала Агата. — Даже мужчина всей моей жизни — тоже для нее.

— А кто мужчина твоей жизни, — осторожно спросил я, — Икс-файл?

Дракон одарил бы меня более мягким взглядом. Агата обнажила клыки и прорычала:

— Ты. Ты мужчина моей жизни. Я загадала, если все прояснится, значит — это так.

Весь этот спектакль оказался всего лишь страстным объяснением в любви. А как же, любовное расследование должно было так или иначе сказаться на умственных способностях участников. Только вот пока Арчи тянул одеяло на себя, я был вне опасности. А теперь Арчи мертв, мы сами только что видели его труп, если это можно так назвать. Поэтому Агата и решила обрушить на меня накопившуюся в процессе нежность. А на кого же, не на Бернарда же? Но связывать меня при этом с Роз? Очень смешно…

Я пошел на стоянку. Агата тащилась сзади, просверливая мой затылок. Ну, ничего, перетопчется. Главное, чтобы все сошло тихо на тормозах. И не такое случалось. Пора возвращаться домой, в сладостное мое одиночество. Роз, конечно, вернется или напишет. Любопытство не даст ей долго находиться в неведении. Соберет свои группы… Сядут они с Агатой, пригорюнившись, и начнут перебирать воспоминания. И я там буду мелькать, словно призрак…

Но, как видно, такие истории никого не оставляют в стороне. Я долго анализировал эту ситуацию. И кое-что понял для себя. Я понял, что странность воздействия Арчи именно в односторонности общения. Получая запрограммированные ответы, очень часто выбранные лишь по одному слову в вопросе, Роз, тем не менее, была уверена, что получила пространный ответ именно на свой вопрос. Возможно, потому, что Арчи вываливал всю информацию, связанную со словом. Либо разум влюбленного человека имеет особенность вычленять именно то, что ему хотелось бы слышать. Не говорит ли это о том, что создание иллюзий — продукт неосознанного желания и физиологических потребностей. И если такая страстная любовь могла возникнуть на пустом месте, без присутствия самого объекта как такового, точнее без его присутствия во плоти, а всего лишь на абстрактных сентенциях, произносимых неопределенным голосом, то что же такое есть — страсть? Я говорю о реальной страсти, не получившей извне ни капли подкормки, но сумевшей расцвести пышным цветом на пустоте. Мы можем допустить такие фантазии у заключенного, сидящего в одиночной камере, или у человека, ограниченного в движении и общении. Но Роз всегда была человеком, окруженным друзьями и почитателями, влюбленными мужчинами, которым и сама нередко не отказывала во взаимности.

И я уехал домой. Увозя с собой мучительное чувство недосказанного слова и недоделанного действия. Оно раздражало меня. Раздражало тем более, что не было никакой возможности вернуться обратно и разрешить уже решенную ситуацию другим путем. Это казалось мне несправедливостью и обманом. И поэтому я чувствовал себя всего лишь проходящим звеном в этой истории, а не главным ее героем. И хотя главного героя не оказалось, я все равно был унижен. Так, пребывая в легкой депрессии, я спешил вернуться к одиночеству, когда, уткнувшись в компьютер, или меря ногами пространство комнаты с сигаретой в зубах я мог отдаться течению мыслей, которые чаще всего напоминали кружение опавших листьев на поверхности медленной реки. Мое одиночестве не было извращенным одиночеством Роз, в толпе, в шуме разговоров, забивающих вакуум. Мой вакуум мог заполнить только я сам.

И первое время все так и было. Каждый день был похож на предыдущий, и я был счастлив тем, что следующий будет точно таким же. Но в один из вечеров, когда усталость настойчиво гнала меня в постель, вдруг некая догадка, словно молния, промелькнула перед глазами. Еще не поняв ее сути, я уже ощутил, что это и есть последнее, несказанное мною слово. И не было оно сказано мною, потому что его уже сказали за меня. И я повторил его вслух. Маленький клочок, обрывок фразы умершего Арчи: «Что у меня есть кроме разума? В тот момент, когда я почувствую, что он умирает, я не буду больше жить. Не потому, что не смогу существовать в другой форме — смогу… Но я не хочу такого существования…»

2003 год