«Свободное искусство может быть гонимо, может быть не понято, но оно никогда не умирает, пока жив хотя бы один человек, способный мыслить на языке этого искусства».
Альбер Камю
There is no “horror for horror’s sake” in this book. Here, horror is a language a person uses to speak with what is stronger than oneself: with love, with guilt, with death, with one’s own shadow. The vampire archetype in these texts is not a monster’s mask but a way to see how blood becomes memory, how a scar turns into a mark of initiation, how a double becomes a guardian, and how darkness becomes the only medium in which light can be discerned.
Для меня образ Иштвана Беркеши является олицетворением всех ошибок человечества. Ведь недаром люди придумали вампиров и уже столько лет находят в их образе что-то настолько притягательное, что создают целые сообщества и пишут множество произведений на эту тему. Словно пытаются рассмотреть какую-то сторону собственной души, которую и панически боятся, и фанатично лелеют. Надеются в отражении, не отраженном зеркалами, найти ответы на заблуждения, которые сами же придумали и в которые безоговорочно поверили.
Це сповідальна історія про повернення до витоків, де межа між минулим і теперішнім стає прозорою, як скло старовинного годинника. У центрі оповіді — чоловік, який, повернувшись у батьківський дім, стикається з відлунням власного дитинства. Годинник, що зупинився в момент смерті дідуся, стає мовчазним свідком і ключем до прихованих таємниць роду. Це роздуми про час, який не зникає безслідно, про пам’ять, що живе в предметах, та про янголів-охоронців, які приходять до нас із далекого минулого, щоб врятувати в момент відчаю. Тонка, психологічна та сповнена світлого смутку оповідь, що доводить: навіть коли годинник стоїть, саме життя триває у пам’яті тих, хто пам’ятає.
Космическая станция «Тауганга» — забытый исследовательский форпост, где уставшие от рутины члены экипажа живут в ожидании пенсии или чуда. Чудо прибывает вместе с молодым профессором Оксенкругом, который привозит новейший самообучающийся искусственный интеллект на замену старой, неповоротливой системе управления "Нави".
Верования и философия жителей Полинезии являлись стилем жизни, а не искусственной надстройкой над существованием человечества.
Писатель, запертый в клетке творческого кризиса, обнаруживает, что ткань его реальности истончается под влиянием квантовой неопределенности. Когда мир вокруг начинает замирать, а в квартире материализуются пугающие механизмы-маятники, он понимает: его сознание стало объектом эксперимента. На стыке квантовой механики и мистического трансерфинга герою предстоит осознать, что каждое его наблюдение меняет суть бытия, а грань между автором и творением — лишь квантовая флуктуация, готовая обрушиться в любой момент.
