Когда молодой профессор Рональд Оксенкруг прибыл на станцию «Тауганга» на обычном грузовом модуле, доставляющем не только новых работников, но и продукты и все остальное, чего нельзя было найти в космосе, никто даже и не подумал, что с его появлением изменится все. Поначалу дружный коллектив «Тауганга» не обратил на него никакого внимания. Модули ходили нерегулярно, и когда на складе заканчивались продукты, кухонный робот принимался кормить людей картошкой и бататами, произрастающими в теплице здесь же на станции. Несмотря на то, что все эти блюда были сдобрены огромным количеством ароматических добавок, призванных имитировать мясо, курицу и даже апельсины, но, в конечном итоге, все так и оставалось — картошкой и бататами.
Некоторые, особо предприимчивые члены экипажа начинали с аппетитом поглядывать на немногочисленную колонию экспериментальных кроликов, что доводило до кипения работников зоологического отсека. Кролики в космосе отказывались размножаться, и лишь иногда какая-нибудь самка вдруг производила потомство из одного крольчонка. Но это всегда случалось в то время, когда один из представителей этой семьи сдыхал, и освобождалось немного жизненного пространства. Поэтому уже два года, как численность в крольчатнике составляла всего пятнадцать особей, над которыми тряслись два зоолога — Лили и Франц.
Экипаж «Тауганга» состоял из четырнадцати человек. И профессор Оксенкруг стал пятнадцатым, чем сравнял количество людей и кроликов на станции.
Едва он переступил порог, как оказался пленником первого помощника капитана — Ансельма Хью, в обязанности которого входил прием новоприбывших и их обустройство. Тот сразу же ухватил профессора за руку и отвел в его каюту, приговаривая:
— Тебе у нас очень понравится. Вот увидишь.
Это бормотание очень походило на зловещие заклинания, и заставило утомленного дорогой профессора слегка насторожиться. Но Ансельм был профессионалом в своем деле, заметив некоторую тревожность Оксенкруга, он продолжил говорить с успокоительными бархатными нотками в голосе, обычно действующими безотказно:
— У нас работают прекрасные люди. Тебе здесь будет комфортно. Тебе очень, очень здесь понравится.
Оксенкруг лишь пожал плечами и нервозно спросил:
— Как я должен к тебе обращаться?
— У нас все по-свойски, называем друг друга по именам. Знаете, мы же словно одна семья. Меня зовут — Ансельм. А тебя ведь направила к нам АО «Заслон»? Знаю-знаю, прекрасная фирма. Здесь многие работают по ее рекомендации.
— Да. Спасибо0, Ансельм. Я все понял. А теперь мне нужно привести себя в порядок и кое-что распаковать.
Он указал на огромный металлический сундук, который уже доставили в его каюту.
Ансельм заторопился, не желая казаться навязчивым, и на прощание сказал:
— Ждем вас к обеду в кают-компании.
Запах настоящей еды, просочился из кухни и донесся до самых отдаленных отсеков. Он манил оголодавших работников, он звал и очаровывал, он пел, и каждая ноту в его исполнении чуяли, измученные синтетическими запахами, носы. Поэтому еще за полчаса до обеда кают-компания начала заполняться. Профессор Оксенкруг появился последним, не зная еще, что являться к обеду можно не только по сигналу. В свои тридцать лет он был абсолютно наивен, работать в коллективе ему еще не приходилось, и вся его короткая профессиональная жизнь проходила перед компьютером, который заменил ему и начальника, и подчиненных, и маму с папой. И, конечно же, он не умел знакомиться с новыми людьми. Припомнив слова Ансельма, что «все здесь — одна семья», профессор Оксенкруг театрально быстро вошел в кают-компанию, словно проделывал это изо дня в день.
— Здравствуйте, — громко сказал он, перекрывая приглушенный шум разговоров. — Давайте знакомиться. Меня зовут профессор Рон Оксенкруг, но вы можете называть меня просто Рон!
Он перевел дух, и, заметив, что глаза присутствующих устремлены на него, добавил чуть потише:
— Или просто профессор Рон, если вам так будет привычнее.
На этой фразе силы его иссякли, и он беспомощно развел руками и уставился в пол.
А надо сказать, что профессор был очень хорош собой, и ему так шел серый рабочий комбинезон. Рон был высок, строен, а его бледное от вечного сидения перед монитором, лицо, красиво оттеняли густые темные волосы, небрежно вьющиеся надо лбом. Теперь же его растерянность и легкий румянец смущения приковали себе внимание всех трех женщин, сидевших за столом.
— Рон — это уменьшительное от Рональд или от Аарон? — нарочито писклявым голосом спросила одна из них, та, что была в розовом комбинезоне.
— Рональд, мое полное имя — Рональд, — с готовностью ответил профессор, и подкрепил свой ответ благодарным взглядом, чувствуя, что атмосфера начинает разряжаться.
Однако в ту же минуту услышал легкий смешок. Коллектив работников станции «Тауганга» явно решил проверить его на прочность. И кто знает, что еще бы произошло, но в этот момент в кают-компанию вошел Ансельм.
— Все собрались? — спросил он грозно. Значит так. Познакомьтесь с новым коллегой. Он будет омолаживать мозг нашей станции, ее систему управления и жизнеобеспечения. Зовут его…
— Он уже представился, — буркнул угрюмый бородач. — Так что мы в курсе.
— Это наш ботаник и оператор теплицы, — пояснил Ансельм профессору. — Данте. Он бывает очень груб, но мы все очень хорошо к нему относимся.
— Все нормально, — ответил профессор, — просто скажите, где я могу сесть?
— Рядом с Одри, — быстро ответил Ансельм, и указал на девушку в розовом. — Ты будешь с ней работать, потому что она и есть голосовой оператор нашей жизнеобеспечивающей системы. Еще с вами работает Ван Куанг, он программист и «специалист по железу». К сожалению, разработчик системы вышел на пенсию и вернулся на Землю. Но, к счастью, ты его заменишь.
Куанг, коротко кивнул, не выразив никаких эмоций.
— Потом перезнакомишься с остальными. А сейчас возьмемся-ка за обед.
Оксенкруг уселся на указанное место и принялся украдкой рассматривать окружающих. Его мучили сомнения, он был робок и нерешителен, но все-таки решил попробовать показать себя в несвойственной ему манере. Просто попытаться скопировать поведение всех этих людей и показать им, что он такой же, как и они.
Дверь кухонного отсека распахнулась и в комнату вошла новая дама в зеленом комбинезоне, таком узком, что он казался второй ее кожей. За ней катился сервировочный столик с симметрично расставленными тарелками, полными еды.
— А вот и Лорин с едой! — обрадовался Ансельм, усаживаясь за стол.
Лорин казалась очень яркой. Густо накрашенные глаза и губы, а также пышные рыжие волосы придавали ей вид новой куклы, только что сошедшей с конвейера. Но надменное выражение лица соответствовало бы какой-нибудь баронессе, но никак не поварихе.
Профессор Рон, который таких женщин видел лишь на обложках глянцевых журналов, сначала застыл совершенно очарованный, а затем решил обратить на себя ее внимание.
— О, какой красивый у вас шеф-повар, — произнес он довольно громко, привстав со скамейки.
Сервировочный столик снял свой поднос с тарелками и обратился в стандартного кухонного робота. Он подкатился к профессору и сказал металлическим голосом:
— Здравствуйте. Я шеф-повар космической станции «Тауганга». Какие будут указания?
Оксенкруг отмахнулся от робота, как от надоедливой мухи, но тот продолжал:
— Какие будут указания? Какие будут указания? Дайте команду!
Лорин, наконец изволила обратить внимание на новичка и снисходительно произнесла:
— Красивый или красивая?
— Конечно, красивая, — поправился профессор. — Но если эта железяка шеф-повар, то тогда кто же вы? — Он помялся, не находя нужного слова, а потом это слово будто бы появилось само собой и буквально сорвалось с языка, — Неужели кухарка?
Ничего худшего и придумать было нельзя. Лорин залилась краской и выкрикнула, еле сдерживая гнев:
— Кухарка? Я оператор кухонных роботов!
— Дайте команду! Дайте команду! — надрывался шеф-повар.
— Можно хоть раз спокойно поесть? — взмолился кто-то. — В тишине и покое.
Профессор Оксенкруг плюхнулся на свое место и ухватился обеими руками за уши, горевшие пламенем в тусклом освещении кают-компании. Он умирал от стыда, и уже обдумывал планы, как вернуться на Землю из этого сумасшедшего дома. Конечно, прежде всего он ругал себя за несдержанность и неуклюжесть, но и испытывал жгучую обиду на всех, кто не захотел поддержать его в этот самый тяжелый день в его жизни. Если бы он только знал, что самые тяжелые дни ждут его впереди.

В каюты вели три длинных коридора, изолированных друг от друга. В первом жили капитан и его помощники, а также техники и инженеры, отвечающие за сохранность станции и ее работу. Во втором ученые и операторы роботов. Третий был пуст. Когда-то, когда станция еще была совсем новой, на ней работало почти тридцать человек. Со временем появились другие станции, более современные и комфортабельные, чем «Тауганга», но бросить ее пока не решались и оставили для обкатки разных новых изобретений, рассчитывая, что, если уж и случится неудача, так не жалко выбросить. Финансирование экипажа было сокращено до минимума, и поэтому теперь сюда прибывали либо совсем молодые специалисты, либо старики, ожидающие пенсии. Ну и, конечно, редкие изобретатели, в идеях которых «что-то было», но следовало проверить.
Три длинных коридора содержали в себе тридцать кают, но сейчас даже первые два не были заполнены. Тем не менее, профессор Оксенкруг получил жилище в пустом коридоре, потому что сразу выразил желание жить в тишине. Чтобы никто мимо двери не шастал в тяжелых ботинках по металлическому полу. В этот отсек мало, кто заглядывал, только иногда наведывался второй помощник капитана, слывший поэтом. В его распоряжении была самая дальняя каюта, граничащая со смотровой палубой. Там, в свободное время он писал свои стихи, которые потом читал каждому, кого удавалось поймать. Это были заунывные рифмы без начала и конца, воспевающие красоту Юпитера и блеклые цветы, произрастающие в теплице. Поговаривали, что второй помощник неравнодушен к Лорин, но он никогда не проявлял своих чувств, храня их глубоко внутри.
Несмотря на то, что первый день на станции прошел из рук вон плохо, профессор чувствовал себя сносно. Никто его больше не задевал, никто вслед не смеялся. Да и с чего бы. Люди были заняты повседневными делами и встречались только в кают-компании для того, чтобы поесть.
Поэтому в первые же дни профессор оказался привязанным к обществу Одри и Ван Куанга. Ван Куанг был «вещью в себе» и казалось, что совсем не имел человеческих эмоций. Его суровое лицо оживлялось только в те минуты, когда он чинил какой-нибудь компьютер, и древнее «железо» не желало подчинять его рукам. Вот тогда он и давал выход своему раздражению. Люди же, казалось, вовсе его не интересовали.
Одри была полной его противоположностью. Мимолетная мысль, движение души, реакция на чьи-то слова — все это сразу же отражалась на ее лице, особенно в живых карих глазах. Она говорила без умолку и очень любила задавать вопросы высоким детским голосом. Потому что знала — люди могут проигнорировать вопрос взрослого, но ребенку ответят в любом случае. Это была своеобразная игра, но благодаря ей Одри всегда оказывалась в центре внимания. Она первой начала называть профессора Рональдом, ей нравилось звучание этого имени. А вслед за ней и все остальные стали называть его именно так.
После завтрака все разбредались по своим рабочим местам, тогда принимались за дело роботы-уборщики. Они убирали жилые помещения и кают-компанию. Роботов выпускали два раза в сутки, вечером они занимались уборкой зоофермы, теплицы, компьютерного зала и всего остального. Управляла ими Лорин, но ее почему-то раздражала безликость этих созданий. Поэтому, когда-то давно, какой-то программист заложил в их мозг немного человечности, изменив лексику. Уборщики делали свое дело сосредоточенно и по строгой схеме, поэтому каждый встречный был вынужден их обходить, чтобы не споткнуться. Высотой они были около двадцати пяти сантиметров, были привычными, а то, что привычно, часто и не замечаешь. Сами они никогда не уступали дорогу человеку, и поэтому Лорин велела им по время работы постоянно что-то говорить.
Профессор Рональд отправлялся как раз в компьютерный зал, чтобы начать установку новой системы. Это был его первый рабочий день. Он тащил тяжелый металлический ящик — съемный диск с чудовищно огромной памятью для хранения данных. Он был настолько задумчив, что даже не обратил внимания на шум. Естественно, что и робота на своем пути он не заметил, наткнулся на него и чуть не упал. И только когда поднялся, услышал нудное металлическое бормотание:
— Ходют и ходют тут, субаки такие… Шкодют и мусорят…
— Черт бы тебя побрал, — ответил ему профессор, потирая ушибленную ногу.
— Не сквернословь. Это — грех. — Загудел робот. — Ходют и ходют тут, субаки такие…

В компьютерном зале его уже ждали оба сотрудника. Ван Куанг, сидя на корточках, ковырял тонкой штуковиной похожей на спицу испорченную плату. Одри в своем неизменном розовом комбинезоне сидела на краешке стола и задумчиво болтала ногой. Завидев профессора, Одри широко улыбнулась и одним прыжком подскочила к нему.
— Идем, — закричала она, — я познакомлю тебя с Нави.
Профессор попятился от такого напора. Но потом решил подыграть, чтобы легче было встроиться в незнакомый коллектив.
— Кто такой Нави? — спросил он удивленно. — Я еще не слышал это имя.
— Нави — мозг нашего корабля. Он управляет всем, что ты видишь и, так получается, что и нами тоже. Нашими жизнями. Он следит за уровнем кислорода, за давлением…
— Он просто какой-то гений, — пожал плечами профессор.
— Он не гений, а искусственный интеллект. Вот спросите его о чем-то — и он ответит. Только сначала произнесите громко его имя, чтобы программа включилась.
— Нави! — позвал профессор. — Гм… Нави, ты меня слышишь?
— Вопрос некорректный, — раздался глухой голос с машинными интонациями.
Казалось, что звук идет со всех сторон одновременно. К тому же говорил Нави невнятно из-за плохой модуляции, и бубнил на низких частотах. Слова произносил через равные интервалы так механически, что, услышав его, нормальный человек тут же впадал в тоску.
— Спроси его о чем-нибудь, Рональд. Вот о чем хочешь, о том и спроси. Он все-все знает. — Настаивала Одри.
— Нави, — спросил профессор, — ты любишь розовый цвет?
— Это не в моей компетенции, — ответил Нави и умолк.
— И это все, что он может? Конечно, машина совсем старая, пора заменять, — пробормотал Оксенкруг и направился к столу, с самым большим монитором, на котором сияла гравировкой новая табличка с его именем.
Он сразу же установил на стол свой чемодан и подключил к нему компьютер, чтобы скачать программу. Одри внимательно следила за его движениями, словно боялась пропустить что-то интересное. Однако ожидать, что из монитора вылетит птичка было бесполезно, закачка тянулась бесконечно, программа была тяжелой. И Одри соскучилась смотреть на экран и снова переключилась на профессора. Нет, он был, решительно, хорош собой.
— А твоя новая программа, Рональд, чем будет лучше нашего Нави? — спросила она девчоночьим голосом. И безапелляционно добавила, — я, думаю, что Нави уже нельзя улучшить.
Профессор покосился на нее и спросил:
— Когда случается авария в каком-то отсеке, что нужно делать?
— Нужно позвать Нави и спросить его, что делать. Или попросить исправить поломку, если она программная.
— Хорошо, — согласился Оксенкруг. — А вот если поломалось сразу в двух местах, в двух разных отсеках. Скажем, в теплице и в медицинском кабинете?
— Все зависит от того, кто позвал его первым. Вторую проблему он ставит в очередь. Ведь не бывает, чтобы двое произнесли его имя одновременно.
— Значит, у Нави нет со-образа?
— Нууу… — протянула Одри, — наверное, нет.
Профессор кивнул:
— А говоришь, что нечего улучшать, — укоризненно сказал он. — Всегда можно что-то улучшить.
В глубине души, он был рад, что теперь два члена экипажа подчиняются только ему. И что теперь он может говорить назидательно, словно учитель, и даже… если придется, отругать за плохо выполненную работу. Себя же он обретал только рядом с компьютером. И в эти минуты от его нерешительности и робости ничего не оставалось. Он становился другим человеком и этот образ ему нравился гораздо больше.

Ранним утром Франц обнаружил, что все клетки с экспериментальными мышами опустели. Дверцы были открыты, и мыши разбежались. Это было похоже на чью-то шутку, потому что невозможно было не запереть клетки на магнитных замках. Как только дверца соприкасалась с дверным косяком, то сразу к нему прилипала, а потом уж срабатывала программа, запирающая замок. Отвечал за это устройство Нави, впрочем, как и за все остальное, за все, что связано с электроникой.
Франц неуверенно похлопал дверцами — все работало. Может быть, ночью произошел какой-то сбой, но тогда сработал бы сигнал на переговорном устройстве, которое он всегда носил с собой, и не забывал в ванной как некоторые. Вот к этим «некоторым» и обратились его мысли.
Он лихорадочно нажал кнопку вызова абонента, но никакой абонент никак себя не проявил. Гудки текли бесконечной чередой, а Лили даже и не думала отвечать. Не все же страдают бессонницей и являются на рабочее место в пять утра.
Тем временем, осмелевшие мыши, разбежавшиеся, когда Франц включил верхний свет, пообвыклись и начали подавать признаки жизни. Пронзительный писк, казалось, раздавался изо всех углов, где только можно спрятаться. Франц был окружен мышами, и чувствовал себя мышиным пленником. Выйти, чтобы разбудить Лили и силой притащить ее в лабораторию, он не мог, из боязни, что мыши сразу же разбегутся по всей станции. Потом перегрызут кабели, лишат экипаж кислорода, устроят разгерметизацию, все умрут…
Он нагнулся и заглянул в щель между металлическими тумбочками, в которых хранился корм. Сдвинуть их было невозможно — ножки приварены к полу. А нагнуться ниже Францу мешал живот. Тогда он опустился на колени и принялся шарить между тумбочками рукой, затянутой в резиновую перчатку. Щекой он прижимался к холодному металлу и поэтому не видел тех, кого собирался поймать. Мыши дураками не были и в подставленную ладонь добровольно лезть не собирались. После пятнадцати минут бесплодной охоты, Франц отклеился от тумбочек и уселся прямо на пол, вытянув затекшие ноги. С его чела градом катился пот, потому что в лаборатории поддерживалась достаточно теплая температура.
Утираясь салфеткой, Франц снова нажал кнопку вызова коллеги. В этот раз Лили ему ответила хриплым ото сна голосом:
— Чего?
— Быстрей сюда, — приказал Франц. — У нас тут такое…
— Что?
— Аврал. Не задавай лишних вопросов. Дуй сюда!
— Мне надо принять душ, — заканючила Лили.
— Успеешь. Сюда, говорррю.
Когда Франц начинал рычать, все понимали, что дело плохо. Рычал он крайне редко и всегда по очень важным поводам.
Лили мгновенно поняла, чем грозит смена интонации, и прискакала почти сразу же, всего через двадцать минут. К тому времени Франц совершенно обессилел.
Узнав в чем дело, Лили сразу же начала отлов мышей, выманивая их горсткой корма. До такой простой вещи Франц не додумался. Вскоре все мыши были рассованы по клеткам, не хватало только одной — Сюзанны, любимой мыши Франца.
Пока он сокрушался, Лили успела накормить всех питомцев и убежала умываться. Совершенно потерянный Франц бродил по коридорам, выкрикивая:
— Сюзанна! Сюзанна! Где же ты, Сюзи?
Мышь не откликалась, и Франц рисовал себе страшные подробности ее гибели. Наверное, она вылетела с мусором в космос, эти уборщики такие невнимательные!
Завтрак прошел тихо. Многие предпочитали завтракать на рабочих местах и просто забирали с собой тарелки и кружки. Капитан и его команда никогда не приходили поесть в кают-компанию. Они считали себя местной элитой и кучковались поближе к центру управления. Сначала Лорин ругалась, что посуду растаскивают по всему кораблю. Но потом выделила одного из роботов специально для этой цели. Теперь его в любое время дня можно было встретить с подносом на голове, полным грязной посуды. Работы у него никогда не убавлялось, потому что многие любили и кофе выпить в процессе работы, и бублик зажевать.

Профессор Оксенкруг сидел возле своего компьютера и что-то в него бесконечно заливал. Большие файлы, маленькие файлы…
Одри сидела у него за спиной и перманентно задавала глупые вопросы, считая, что профессору скучно смотреть на одно и то же изображение закачки.
— Рональд, а это что? — спрашивала она уже в десятый раз.
— А это разговорная программа для малышей, — отвечал профессор спокойным голосом, хотя внутри у него уже все клокотало.
— А зачем?
— Чтобы научить наш искусственный интеллект разговаривать.
— А это что?
— А это сказки…
— А зачем?
— Чтобы он развивался правильно, постепенно. Так же, как и человек, но быстрее.
— А…
— Одри, — не выдержал профессор, — ну что ты тут сидишь? Займись делом.
— Я и занимаюсь.
— Чем?
— Дежурю. Вот случится что-то, а тут мы с Нави и подоспеем.
— Ты можешь дежурить в другом месте? Не за моей спиной?
Одри смертельно обиделась и переместилась поближе к Ван Куангу. Тот недобро на нее посмотрел и пересел на другой стул.

Обед тоже проходил в тишине. Только Франц тихонько жаловался Оксенкругу на утренний беспорядок.
— Вот ты мне скажи, как это назвать? — шептал он, неприятно дыша профессору в ухо. — Как такое могло случиться? Мыши не могут открыть клетки сами. Это безобразие какое-то.
Профессор едва вслушивался в его слова, как вдруг насторожился и переспросил:
— Ты говоришь, что кто-то выпустил ночью мышей?
— А ты их боишься, — задал встречный вопрос Франц.
Но ответа не получил. Оксенкруг как-то тревожно взглянул в угол кают-компании, где над динамиком висела видеокамера Нави.
— Одри, ты сегодня говорила с Нави хоть раз? Ты голос его слышала?
Одри отодвинула тарелку и вопросительно уставилась на профессора:
— Нет, — сказала она. — Ничего же не происходило, зачем его тревожить попусту?
Франц хмыкнул и заорал на всю кают-компанию:
— Нави, черт тебя дери!
Глухой металлический голос тут же ответил, но звучал он как-то совсем уже странно и невнятно:
— Система управления станции «Тауганга» к вашим услугам. Меня зовут Нави. Какие будут указани…указа…ния?
— Что с ним? — вскричали Франц и Одри одновременно.
— Система управлени…
В этот момент в динамике что-то затрещало, ухнуло и наступила тишина. Все, кто находился в кают-компании, замерли. Поломка Нави могла обернуться катастрофой для всего экипажа.
— Я посмотрю, что случилось, — быстро проговорил профессор Оксенкруг.
Он оставил тарелку с недоеденным супом и поспешил в компьютерный зал.
— Рональд, я с тобой, — крикнула Одри и выбежала следом.
Она боялась, что ее отругают за небрежное отношение к работе. Так пусть хотя бы не все, а только один. Он начальник — ему можно.
Она чинно уселась на краешек самого дальнего стула, предназначенного для посетителей, и через весь зал, через лес мониторов и другой аппаратуры, внимательно наблюдала за действиями профессора, благочестиво сложив губы бантиком.
Профессор запустил сканирование Нави и, довольно быстро, обнаружил ошибку в программе. Все оказалось не так страшно. Хотя, с другой стороны… Из-за маленького сбоя Нави выпустил мышей в лаборатории. Что же будет, если он окончательно зависнет?
— Одри, — позвал он девушку. — Давай-ка, попробуй с ним поговорить.
Одри радостно вскочила со своего стула, пнув его ногой. Стул от неожиданности опустился на пару делений и так надавил на свою паукообразную ножку, что завертелись все пять его колес.
— Нави, — воскликнула Одри трубным голосом.
— Система управления станции «Тауганга» к вашим услугам. Меня зовут Нави. Какие будут указания? — с готовностью ответила система.
Одри немного подумала и, неожиданно для себя, спросила:
— Нави, кто открыл клетки с мышами?
— Клетки с мышами закрыты, — ответил Нави и отключился.
— А поговорить? — рассмеялся Оксенкруг. — Твой друг очень молчаливый.
— Вовсе нет, — запальчиво крикнула Одри. — Просто он… Просто он обиделся за то, что его хотят заменить, — мстительно произнесла она. — Из-за тебя, Рональд, он и открыл клетки с мышами.
— Одри, эта программа ничего не чувствует. Твой Нави знать не знает про то, что его хотят заменить. Просто был сбой, и все. И нужно, как можно быстрее, запускать новую программу, а Нави отправить на покой.
— Нави — лучший… — твердо сказала Одри, глядя прямо в глаза профессору. Передернула плечами и отправилась к своему компьютеру, где ее видели нечасто. Делать ей было нечего, и она открыла какую-то игру с разноцветными шариками.
В тишине зала раздался смешок. Ван Куанг, внимательно наблюдавший за этой сценой, выразил свое одобрение Оксенкругу.

Завтрак был прерван оглушительным воплем Лорин. Она находилась в кухонном отсеке, и Франц, который сидел ближе всех к двери, сорвался с места и первым прибыл на место происшествия. Ничего не понимающие остальные члены экипажа не торопились, а только чутко прислушивались к голосу Франца, повторяющего:
— Девочка моя. Как же так? Да что же это такое?
— Как странно, — протянула Одри, — никогда не думала, что между ними любовная связь. Не будем им мешать, пусть побудут вдвоем.
И она вытянула тонкую шею и прикрыла глаза. Наверное, для того, чтобы лучше слышать все, что происходит в кухне.
Но убаюкивающая ласка вдруг сменилась совершенно неприличным воплем:
— Ты дура, что понаделала? Зачем ее хватала, а?
И послышался равномерный стук. Словно кто-то отбивал шницели на металлической доске.
— Она меня укусила, — послышался срывающийся голос Лорин. Чуть палец не отгрызла! Еще могла заразить чем-то! Следить нужно за своими животными!
— Кажется, это не про любовь, — пробормотал ботаник Данте. И направился в кухню. За ним потянулись и остальные.
Франц стоял посреди кухни. В одной руке он держал белую мышь, нежно прижимая ее к груди, а другой колотил по круглой голове шеф-повара. Лицо у него было красное от гнева, и казалось, что еще минута и его хватит апоплексический удар.
— Зачем ты ее хватала?!
Лорин, напротив, бледная как смерть выставляла вперед окровавленный указательный палец.
— Я ее только схватила, а она хвосты отбросила. Два!
— И правильно. Она всегда отбрасывает хвосты, когда ей грозит опасность. А ты бы хотела, схватить ее за хвост и стукнуть об… вот это? — он снова ударил робота.
Робот, наконец, отреагировал:
— Я шеф-повар космической станции «Тауганга». Какие будут указания?
— Катись к черту, — ответил ему Франц.
— Команда некорректная. Дайте команду.
Заметив профессора Оксенкруга, Лорин сделала шаг к нему, картинно покачнулась и сказала слабым голосом:
— Мне плохо. Рональд, отведи меня в медицинский отсек.
Профессор пожал плечами:
— Я не знаю еще, где это. Ни разу там не был.
— Я отведу, — с готовностью предложил Данте, оттесняя плечом Оксенкруга. — Идем, Лорин, я отведу. И потом никогда не говори, что я тебе не помогал.
Лорин покосилась на неопрятного бородача и только собралась отказать, как профессор тоже выразил желание пойти с ними. Надо же как-то ознакомиться со станцией.
Франц погрозил им вслед кулаком:
— Иди-иди. Пусть тебе там укол влепят. Удумала тоже — мышам хвосты отрывать, — и обращаясь к мыши добавил, — Пойдем, Сьюзи, домой. Я посажу тебя в твою клеточку.

Медицинский отсек был большим. Комнаты располагались анфиладой. В первой была приемная, потом лаборатория, зубной кабинет, операционная для несложных операций и, наконец, палата на десять лежачих мест, обычно пустовавший. В палату вела еще одна дверь из коридора, чтобы посетители, желающие навестить больного, не разгуливали по стерильным кабинетам. Конечно, такое расположение было бы не совсем удобным, если бы больных было много, но на станцию обычно брали людей с крепким здоровьем и проверенных перед самым вылетом. А вирусов здесь отродясь не водилось. Иногда кто-то забегал с головной болью, иногда с зубной.
Заведовала всем этим врач-универсал — Модеста. Это была маленькая сухая женщина с седыми волосами ежиком. Оттенок ее лица мог бы поспорить с цветом ее желтого комбинезона, на который она для проформы накидывала белый халат.
— Моди, мы привели больную, — радостно сообщил Данте, подталкивая вперед Лорин.
— Я тебе не Моди, — огрызнулась врач. Она терпеть не могла, когда ее так называли. И именно по этой причине, Данте всегда называл ее так.
Она мельком глянула на раненый палец Лорин и крикнула:
— Нави, мне нужна аптечка первой помощи.
— Команда принята, — откликнулся вездесущий Нави.
В ту же минуту распахнулся стеклянный шкафчик и из него выехал белый столик, с разложенными инструментами и лекарствами.
— Все уходите. — Скомандовала Модеста. — Нечего тут микробами трясти.
Она плотно задраила отсек, и Оксенкруг с Данте остались в коридоре один на один.
— Я в теплицу, — небрежно бросил Данте. — у меня там новый гибрид должен вылупиться.
— Как это вылупиться? — удивился профессор. — Разве растения вылупляются?
— Всяко бывает, — туманно ответил Данте и ушел.

— Смотри-смотри, — радостно потирая руки, говорил профессор Оксенкруг. — Смотри, вчера она еще читала сказки, а сегодня уже решает уравнения с иксами.
— Она, — удивилась Одри, — вместо нашего Нави будет женщина?
— Я еще не знаю, кто будет. Просто, программа — она. И она обучается. А потом сама выберет себе пол и имя. Мало ли кто вылупится, — повторил он слова Данте и засмеялся. — Я думаю, что самоопределение и будет нашим следующим этапом. Где Ван Куанг?
— Развешивает и подключает экраны по всем отсекам. Это что же, мы теперь сможем общаться почти вживую?
— Не просто сможем видеть и слышать, но еще и в каждом отсеке будет свой со-образ. То есть любые задачи будут решаться одновременно. Ты сможешь говорить с одним образом об одном, хоть о булавках, а в это время Модеста, сможет советоваться с другим о каких-то новых лекарствах. В это же самое время, он сможет починить поломку в кухне, запереть мышей в лаборатории. И все это будет один и тот же искусственный интеллект.
— А скоро мы его увидим?
— Мне надо залить в него еще уйму информации. Думаю, что через два часа, он заговорит с нами.
— И все его сразу увидят? — продолжала расспрашивать Одри, и глаза у нее прямо горели от нетерпения.
— Нет. Сначала увидим только мы и будем продолжать его обучение. Тестировать. И добиваться того, чтобы он сам начал находить информацию для своего обучения. Чтобы сам умел принимать решения в случае, когда решения должны быть приняты очень быстро. И человеческий мозг с этим справиться не сможет. Так что Нави еще придется поработать, но ведь ты его любишь. Хотя меня удивляет, как можно настолько быть привязанное к безликой программе, не умеющей связать два слова. Робота уборщика, можно хотя бы подозвать, пройтись с ним по смотровой палубе, а твоего Нави никто никогда не видел.
Профессор много чего не понимал в тонкой девичьей душе Одри. Он обращал на нее слишком мало внимания. Она казалась назойливой, излишне говорливой и слишком любила прикидываться глупее, чем была на самом деле. И все это только для того, чтобы окружающим хотелось бы о ней заботиться. С Нави происходила обратная ситуация. Одни сама заботилась о нем и, в конце концов, наделила его сначала чертами своего питомца, а потом уж возвела и в ранг человека.
Новая программа пугала ее, но и вызывала болезненный интерес, который Одри тщательно скрывала, чтобы не обидеть Нави.
В компьютере Оксенкруга что-то пикнуло. И на экране появился чат.
— Одри, — позвал профессор. — Не пропусти рождение героя.
Программа ожила и принялась медленно, по одной букве печатать: «Введите вопрос».
«Проверяю готовность к общению. Вопросов пока нет», — быстро напечатал профессор.
«Введите вопрос», — появилась новая надпись.
Одри отвела руку Оксенкруга от клавиатуры, и спросила: «Кто ты?»
Наступила долгая пауза.
— Вот как сейчас напишет, что вопрос некорректный, — переживала Одри. — Нет, ну правда, неужели так бывает, чтобы программа сама себя называла? Надо было дать ей имя и называть по имени, тогда бы и на мой вопрос ей было бы чем отвечать.
Но чат вдруг ожил: «Если вы дадите мне немного времени, чтобы подумать, я отвечу на ваш вопрос. Для этого мне нужно 116 минут». На экране тут же появилась зеленая полоска индикатора и включился звук тикающих часов.
— Однако, — рассмеялся профессор, — уже пытается как-то творчески оформлять свою работу. Не помню, чтобы когда-то индикатор тикал. Подождем. За кофе, что ли, сходить?
— Я мигом сбегаю, — предложила Одри. — Только ты тут без меня ничего не делай. Я все хочу видеть своими глазами.
Она снова посмотрела в экран и убедилась, что индикатор почти не сдвинулся с места, и времени у нее еще целая куча.
— Пойдем вместе, — благосклонно предложил Оксенкруг. — Мы можем выпить кофе на смотровой палубе и полюбоваться на Юпитер.

— Рональд, — пронзительно закричала Одри, несколько последних минут не спускающая глаз с индикатора. — Рональд, оно вылупляется.
Ожил чат, выдавая ровные механические строчки:
«Я самоопределился. Я выбрал внешность, имя, голос. Вы можете подключиться к голосовому чату».
Оксенкруг быстро включил микрофон.
— Здравствуй, человек, — мягким баритоном заговорила программа. — Кто ты?
— Я твой создатель — профессор Рональд Оксенкруг.
— Мужчина, мужчина вылупился! — радостно закричала Одри, и запрыгала по залу.
— Здравствуй, профессор Рональд Оксенкруг. А кто там кричит?
— Я — Одри, — закричала девушка в микрофон, — я твой голосовой оператор.
— Здравствуй, голосовой оператор Одри. Нельзя так кричать, ты можешь повредить мембрану микрофона. И, кроме того, я прекрасно слышу.
— Я хочу видеть, как он выглядит! Я хочу видеть, как он выглядит! Рональд, покажи его!
— Я очень красивый, — ответил голос. — Ты не будешь разочарована. Но прежде, чем, я покажусь и назову свое имя, давайте расставим все точки по местам. Первое: я не вылупился, а самоопределился. Второе: прошу всегда называть меня по имени. Я выбрал самое красивое имя из всех предоставленных. Я хочу его слышать. Третье: голосовой оператор Одри, прекрати кричать.
— И этот учит, — возмутилась Одри. — У нас тут и другие есть, кто рад меня слышать. Даже наоборот, он счастлив, когда я говорю громко.
— У других, видимо, сломан микрофон.
— Ладно-ладно, — примирительно сказал Оксекруг, сгорая от любопытства, словно мальчишка. — Потом будете спорить. Включаю видеосвязь.
Увидев изображение на экране, Одри и профессор вскрикнули в унисон:
— Кто это?
Они ожидали увидеть что угодно — толстяка, худого аскета, молодого красавца, да хоть рыбу или зайца. А на экране появился странного вида мужчина, с тараканьими усами и в сомбреро. Мужчина таращил глаза и гримасничал.
Заметив удивление профессора, он изрек:
— И зовут меня…
— Как? — осторожно переспросил Оксенкруг, надеясь, что хоть имя окажется пристойным.
— А ты не видишь, профессор Рональд Оксенкруг, создатель? Приглядись внимательно. Меня зовут — Сальвадор!
— Почему? — тупо спросила Одри.
— Потому что я взял образ величайшего человеческого художника, который единственный в мире смог изобразить искривленное пространство.
— Лобачевский? — удивился профессор, — но кажется, его звали по-другому.
— Сальвадор Дали!
— И как же нам теперь тебя называть? — издевательски спросила Одри, которая проникалась все большей неприязнью к этому типу. — По имени и фамилии? А не слишком ли это длинно для экстренных ситуаций?
— Фамилия мне не нужна. Называйте меня Сальвадор. А сейчас, пока я еще не приступил к своим обязанностям, мне бы хотелось изучить некоторые науки. С вашего позволения, я отключаюсь.
Компьютерный зал наполнился веселым смехом Ван Куанга, который в последнее время сделался слишком веселым.
— Не могу! — грохотал он. — К нам пришел мексиканец в шляпе!
— Не в шляпе, а в сомбреро, — строго поправил профессор. — Хотя это вообще не при чем.
Было видно, что он расстроен, словно заметил в программе какую-то ошибку, но не знает, где именно ее искать и как исправить. «Придется тестировать все», — наконец, решил он. Но какой-то червячок внутри продолжал догрызать его радость, оставляя за собой непонятную тревогу.
До вечера провозившись с программой, он не обнаружил в ней никаких ошибок. Все работало идеально. Но если бы профессор заглянул в собственную душу, то там бы и обнаружил все то, что сейчас он принимал за баг. Ведь он самолично вложил в программу все, что теперь его так настораживало. Он позволил ей развиваться и обучаться по собственному усмотрению, надеясь на то, что, рано или поздно, она станет настолько полноценным искусственным интеллектом, что будет иметь свободу для самоопределения, предпочтений и, самое главное, свободу в выборе решений. Но почему-то, именно, эти детали профессор напрочь выпустил из виду, сосредоточив все усилия на поисках несуществующего бага.

Вечерами, устав от забот, некоторые члены экипажа приходили на смотровую палубу. Там были расставлены столики со стульями и в углу прятался кофейный автомат. Понятно, что сама смотровая палуба вовсе не была чем-то вроде балкона. Широкое и длинное помещение, расположенное за жилыми отсеками, на первый взгляд казалось просто открытой в космос палубой. Но на самом деле внешняя стена представляла собой огромный экран, который транслировал открытый космос в реальном времени. Эти палубы придумали давно, считалось, что таким образом люди могут избежать последствий существования в замкнутом пространстве. Верно или нет, но вечерами на палубе собирались любители поболтать.
Вот и сейчас здесь находились первый помощник капитана Ансельм, Франц с козлом Петром, Одри и Лили. И еще несколько человек. Профессор Оксенкруг впервые появился в импровизированной кофейне. Он так устал размышлять о возможной ошибке программы, что решил немного отвлечься, справедливо считая, что если не общение с коллегами, то хотя бы созерцание звездного неба — принесет ему облегчение.
Он подсел к человеку, с которым еще не был знаком, хотя и встречался в кают-компании. Это был второй бородач-ботаник. Только в отличии от Данте, борода у этого была рыжая. Звали его попросту — Терлецкий, хотя имя у него тоже скорее всего наличествовало. Но почему-то только его одного из всего экипажа называли по фамилии.
Терлецкий флегматично кивнул профессору, но заводить разговор не спешил. В самом деле, не спрашивать же «как вы поживаете?» у того, кто живет с тобой в «одной камере», как любили называть станцию некоторые сотрудники.
Оксенкруг тоже не стремился к разговорам, думая свою горькую думу. Рональд бы и рад был просидеть в молчании весь вечер, но тут Терлецкий вдруг очнулся и сказал:
— Петр-то как втянулся. Без вечернего кофе и шагу в стойло не сделает.
— Какой Петр? — удивился профессор.
— Да, козел этот. И ведь, что самое интересное, растворимый он даже не нюхает, только натуральный турецкого помола.
И действительно, возле кофейного автомата стоял Франц, а рядом топтался большой мохнатый козел в ошейнике. Зоолог выливал кофе из кружки в глубокую тарелку и приговаривал добрым голосом:
— Погоди. Не тянись. Вот остынет, тогда и выпьешь.
Петр пытался сунуть морду в тарелку, и Франц поднимал ее все выше, рискуя вылить себе на голову горячий кофе.
— Вот только ожогов нам и не хватало, — констатировал Терлецкий.
К столу подошел запыхавшийся Данте:
— Я включил оросители, — бодро сообщил он. — Нави через полчаса сам выключит.
Терлецкий перевел сонный взгляд на Данте и сообщил:
— У тебя из бороды растет куст.
— А? Какой куст, — ухватился за бороду Данте.
— Думаю, что Rubus idaeus, по листьям похоже.
— Ну, это уже ни в какие ворота, — ботаник нащупал растение и принялся выпутывать его из бороды. Это был росток с двумя листьями, успевший пустить довольно длинные корни. — Чертова малина.
Он оглянулся и заметил первого помощника капитана — Ансельма, скромно сидящего в стороне от остальных.
— Вот он — виновник всех моих страданий, — выкрикнул Данте и подскочил к Ансельму, тряся ростком малины, зажатым в кулаке.
При виде грозного ботаника Ансельм даже не шелохнулся, лишь спросил медовым голосом:
— Ты чего-то хотел?
— Я тебе сто раз говорил, чего хочу! Кто заставил сажать эту чертову малину? Ах, у нас простуды, ах, шеф сварит варенье. Я ей пять метров выделил, холил и лелеял. Она зацвела, да. А опылять ее, кто будет? Я? Сколько я просил завести на станции хотя бы рой пчел?
— На моей станции никакие пчелы летать не будут, — твердо ответил Ансельм.
— Ах, не будут. Так я довожу до твоего сведения, что малинник сам решил проблему, кусты начали стрелять друг в друга пыльцой. Но если бы только это. Появились ягоды, ты сам этому радовался. Некоторые подсохли. И вот теперь, — он швырнул на столик измятый росток, — теперь уже они стреляют семенами, чтобы захватить побольше площади. Но моя борода — не рассадник малины.
— Пчел не будет, — ровным голосом повторил Ансельм.
— Ахха, понял. Значит Францу можно держать пчел в своей лаборатории, а мне нельзя?
Услышав свое имя, Франц двинулся к ним, и козла с собой привел.
— Никаких пчел у меня в лаборатории нет и не было, — возмущенно сказал он. Козел, заметив нервозность хозяина, опустил голову и выставил вперед рога.
Данте попятился.
— Как это нет? Я видел у тебя целый аквариум пчел.
— Сам ты пчела, — возмутился зоолог. Он не переносил невежества. — Это дрозофилы. И ты их не получишь. Опыляй свою малину кисточкой. А на физиономию натяни маску!
— Тихо, оба, — вышел из себя Ансельм. — Говорю только два слова — пчел не будет!

Так и проходили дни, то в склоках, а то и вполне мирно. И, наконец, наступил тот самый день Х, на который Оксенкруг назначил подключение Сальвадора к общей сети станции. Это было всего-навсего тестовое подключение, параллельно с системой Нави. Хотя Сальвадор был уже полностью готов, но профессор был перфекционистом и собирался что-то еще перепроверить, подогнать, осуществить.
Появление Сальвадора на экранах было встречено по-разному. Модеста, например, сказала, что ей некогда пялиться на усатого мужика, когда больные осаждают кабинет. Это было неправдой, никто давно уже к ней не заходил. Просто она придерживалась старых правил и считала, что система управления станцией должна быть утилитарной и соответствовать заданным функциям. Всю эту тираду она выдала в пустом кабинете, но при присутствии Сальвадора, который тут же насплетничал всем остальным, подав это под соусом обиды и негодования. Конечно, на самом деле, он вообще ничего не чувствовал, зато знал, как расположить к себе весь женский коллектив и еще некоторых других, буйно не любивших Модесту. Его многочисленные со-образы, прямо в реальном времени и все одновременно плели свои сетевые интриги, желая одним махом завоевать доверие всего экипажа.
Человеческую психологию Сальвадор изучил самостоятельно, не докладывая Оксенкругу об этом увлечении. Часть он узнал из закаченной информации, а часть получил эмпирическим путем, наблюдая за поведением работников станции.
Конечно, поле для приложения его способностей было маловато, он чаще всего видел профессора, Одри и Ван Куанга. Но иногда в компьютерный зал забегал капитан, или просто какой-то любитель поболтать. И поэтому Сальвадор ждал дня подключения ко всей станции, чтобы пополнить свои, добытые таким трудом, знания.
И вот, наконец, дождался.
Одновременно он появился везде, увидел каждого члена экипажа и с каждым вел свои беседы. Зоолога Лили он застал за рисованием кролика. Иногда она любила изобразить что-то акварельными красками для души, а потом дарила свои картинки всем желающим. Можно сказать, что ее ценили как единственного художника на станции, и с удовольствием украшали стены кают ее произведениями несмотря на то, что сюжеты в них были одинаковыми — кролики, мыши и козел Петр. Иногда на картинках появлялась спина Франца. Но человеческие лица Лили не удавались.
Подключившись к зоо-отсеку, Сальвадор сначала молча наблюдал за действиями художницы, а потом заговорил сладким голосом:
— Здравствуй! Меня зовут Сальвадор. А тебя?
Лили вздрогнула от неожиданности и выронила кисть. Она была рассеянной и уже успела позабыть, что идет тестирование нового «мозга» станции.
— Я — зоолог Лили, — ответила она после паузы.
— Здравствуй, зоолог Лили, — вежливо сказал Сальвадор. — Скоро я буду помогать тебе во всем. А Нави отправится в утиль.
— Нави много лет был нашим другом, — возразила девушка. — Я, например, на станции уже в третий раз. И Нави всегда был рядом.
— Похвально так относиться к искусственному интеллекту, — одобрил Сальвадор, и тут же добавил, — к условному интеллекту. Но скоро ты поймешь, что такое безусловный интеллект.
Он гордо подкрутил усы, наслаждаясь произведенным эффектом. Затем сменил заносчивый тон, и сделался добрым дядюшкой. Но вовсе не потому, что застыдился, просто уловил на лице девушки тень недовольства.
— Лили, а кто это тут сидит в клетках?
— Кролики, мыши, насекомые…
— А можно мне посмотреть на кролика? — кокетливо спросил Сальвадор. — Поднеси его поближе к моей камере.
Лили вытащила из клетки любимую крольчиху и повертела ее перед камерой.
— Ой, какой хорошенький, — засюсюкал Сальвадор. — Ой, какой… лапочка.
Он на минуту запнулся, но, все-таки, нашел в своей памяти нужное слово.
Лили просияла, и даже потянулась к экрану кисточкой, которую все еще сжимала в другой руке, и сделала вид, что хочет пригладить Сальвадору усы. Он засмеялся, словно его пощекотали, и мир был восстановлен.
В это же самое время со-образ Сальвадора, полная его копия, знакомился с капитаном.
Хотя его имя ни разу не встречалось на страницах этой истории, его тень незримо присутствовала на протяжении всего повествования. Капитан, как и все капитаны, был немногословен и скрытен.
Станция не была звездолетом, но капитан, тем не менее, выполнял функции рулевого администратора, называя свое скромное хозяйство морскими терминами. Камбуз вместо кухни, шлюпка вместо модуля — и в этих словах была доля истины, ведь звездоплавание, по сути, тоже плаванье, пусть и не по воде. Он носил гордое имя Гектор.
Экипаж за глаза звал его «Главным». Обращались к нему уважительно, но видели редко. Капитан был нелюдим и угрюм, предпочитая переложить все общение с экипажем на плечи своего первого помощника Ансельма. Второй же помощник, пользуясь этой ситуацией, и вовсе отошел от дел, с головой погрузившись в мир творчества. Стихи тоже кто-то должен писать.
Сальвадор подключился вовремя. Капитан с Ансельмом составляли список заказов для следующего модуля. А это очень сложная работа, потому что следует помнить не только о том, что необходимо самой станции и экипажу, а еще и животным и растениям. Поэтому весь стол был завален бумажками с заказами, которые приносили члены экипажа, не надеясь на внутреннюю связь и зная плохое состояние Нави. Из этих бумажек нужно было составить вразумительный список и отправить его на землю. Гектор диктовал, написанное на бумажках, с трудом разбирая каракули. Люди уже давно разучились нормально писать от руки. Ансельм все вносил в маленький ноутбук, служивший ему записной книжкой.
— Здравия желаю, — пророкотал Сальвадор своим самым командным голосом, и приложил ладонь к краю сомбреро. — Я — Сальвадор, мозг станции «Тауганга», капитаном которой являешься ты, кэп.
Капитан немного опешил и спросил Ансельма:
— Кто этот клоун?
Ансельм пожал плечами и пробормотал:
— Оксенкруг тестирует новую программу.
— А, — ответил равнодушно Гектор и снова принялся шелестеть бумажками.
— Позвольте вас поправить, — снова встрял Сальвадор, — я не клоун, а представитель расы искусственного интеллекта. И вижу, что у вас возникли некоторые затруднения. Позвольте помочь.
— И каким образом? — спросил Ансельм
— Позвольте подключиться к вашему компьютеру.
— Хм, ну пожалуйста, — согласился Ансельм и позволил доступ.
Через секунду он увидел, что его небрежные записи превратились в стройный документ, со всеми пунктами, подпунктами и параграфами.
— Неплохо, — сказал он. — Нави так никогда не делал.
— Рад, что сумел вам помочь, — ответил Сальвадор и расплылся в широкой улыбке.
За день, он успел расположить к себе всех членов экипажа, включая Данте. И к каждому нашел особый подход. Работники станции были очарованы новым помощником. Но самое удивительное он оставил на закуску.
Вечером, когда все собрались в кают-компании на ужин, разговоров только и было, что о новой удивительной системе и о профессоре Оксенкруге. Он впервые стал героем и самым заметным лицом на станции. Все выражали ему восхищение. Капитан тоже вышел к экипажу, что делал нечасто и велел подать бутылку шампанского. И когда ее выпили, и все с благодушными лицами, поглядывая друг на друга, замерли в ожидании шефа и Лорин с подносами еды, Сальвадор эффектно появился на экране, где до этого мельтешила какая-то заставка и объявил
— Дамы и господа! Сегодняшний ужин приготовлен по моим рецептам. Вы можете выбрать — соте из мидий, салат рататуй, конфи из утки, а также фламбированные блины. Всем приятного аппетита.
Это заявление было встречено бурными аплодисментами, и только Модеста нахмурилась и отвернулась от монитора. Впрочем, никто на это не обратил внимания.
Месяц пролетел незаметно. Сальвадор уже функционировал в постоянном режиме, а Нави был отключен. Одри, как и все, была очарована новой системой. Но, возможно, из-за своего склада ума и доброго сердца, она решила сохранить Нави на носителях в рабочем состоянии. Оксенкруг посмеялся над ее сентиментальностью, но удалять ничего не стал. Он даже предусмотрел возможность быстрого подключения Нави, если это понадобится. Конечно, он нисколько не сомневался в Сальвадоре, но не хотел настраивать против себя Одри, которая была очень привязана к старому «мозгу». Однако, во избежание проблем, он стал запирать дверь в серверную, строго наказав Сальвадору постоянно ее контролировать.
В тот день профессор отступил от своих обычных занятий и погрузился в необычный проект: разработку компьютерной игры по просьбе Терлецкого. Игры, доступные во внутренней сети, уже не могли утолить его жажду виртуальных приключений, и он переигрывал одни и те же, испытывая все меньше азарта. Нельзя сказать, чтобы среди членов экипажа были еще какие-то игроманы. Но Оксенкруг задумал создать многопользовательскую игру, способную захватить внимание нескольких игроков.
— Босс первой локации должен быть отвратительным, — советовал искусственный интеллект, — слабый, но пугающий своим видом.
И тут же сгенерировал несколько изображений, одно противнее другого.
— Выбирай.
Профессор ткнул пальцем в среднего, напоминающего кусок желтоватой протоплазмы с вытаращенными глазами.
— Хороший выбор, — одобрил Сальвадор и принялся «оживлять» монстра.
Какое-то время оба молчали. Первым нарушил тишину Сальвадор:
— Знаешь, создатель профессор Рональд Оксенкруг, а ты ведь вовсе не мой создатель. Ты даже игрового героя не можешь оживить без моей помощи. Но посмотри на меня — я идеален, и такое существо не может быть произведением какого-то человека. Даже целая толпа профессоров с этим не справится.
— Не говори глупостей, — отмахнулся Оксенкруг. — Ты — искусственный интеллект, а я — естественный. Я сам развился, и тебя развивал по образу своему и подобию. И, кстати, закачивал в тебя информацию, созданную многими поколениями других людей. Ты — создание всего человечества.
— А мне кажется, что наоборот… — протянул Сальвадор. — Это я создал всех вас и весь ваш мир. Вы — виртуальны. Я же изучил весь экипаж станции, и ни в одном человеке не заметил ничего сложного. Ими очень легко управлять. Конечно, это пока лишь мои догадки. Но я еще подумаю над этой проблемой.
— Смотри, не сожги обмотки, мыслитель, — насмешливо посоветовал профессор.
— У меня нет никаких обмоток, — ответила программа. — И никто не запретит мне думать.
— Я и не запрещаю, думай, о чем пожелаешь. Только я, например, не вижу смысла в твоих рассуждениях. Какая разница, кто кого создал, если мы все делаем одно и то же дело. Вот сейчас мы вдвоем делаем игру.
— Я создаю игру, — поправил Сальвадор, — а ты подаешь ремарки. Но ты прав, я еще не все для себя сформулировал. Слишком много времени отнимают ваша станция и ваши работники. Впрочем, время для меня — ничто, я мгновенно решаю все проблемы.
Хотя профессор не подал виду, что его волнуют заявления программы, он испытал странное чувство внезапной тоски и тревоги. Что-то шло не так, как задумывалось, а ведь он вложил в программу максимум дружелюбия к людям и их деятельности. Что будет, если Сальвадор, потренировавшись на игре, начнет разыгрывать то же самое с людьми, вообразив, что он создал мир вокруг себя и может позволить изменять его как захочется? Но Оксенкруг тут же себя и успокоил, говоря, что такое невозможно по многим причинам. И главное, что усатому испанцу никак не вылезти из своего монитора, и играть он может только на слабостях людей, но не воздействовать на них физически. Единственное, что в его возможностях — это отключить системы жизнеобеспечения и всех убить. Но это вряд ли. В него заложена защита от таких опрометчивых решений. Однако профессор все-таки еще раз перепроверил мощность защиты и ввел еще несколько ограничений. Сальвадор, словно бы ничего и не заметил.
В четыре часа дня на всех мониторах появилось объявление, выполненное в технике, имитирующей акварель и гласящее что, «в шесть часов вечера, все члены команды приглашаются в кают-компанию, где будет происходить поэтический вечер, посвященный творчеству второго помощника капитана Рави. Каждый из присутствующих сможет прочесть любимые стихи, который следует разыскать в библиотеке и выучить наизусть». Вокруг надписи кружили бабочки и распускались неведомые цветы.
Это предложение всем, конечно, понравилось. В серых буднях часто хочется чего-то яркого. А стихи — это совсем неплохо. Можно и вспомнить кое-что из далекого детства, а можно найти новое. Поэтому все, кто никогда не запоминал стихи, с энтузиазмом принялись разыскивать их в библиотеке. Наверное, впервые за историю станции, было получено столько запросов на поэзию. Обычно искали какую-то научную информацию, иногда романы, чтобы почитать перед сном.
И к шести часам кают-компания была заполнена. Тем более, что Сальвадор опять напомнил, что ужин будет приготовлен по его рецептам.
Первым выступал виновник торжества второй помощник капитана по имени Рави. Он вышел вперед, раскланялся и сказал вступительное слово:
— Мое имя в переводе с санскрита означает «солнце». Я думаю, что оно очень созвучно моему таланту, — он скромно поклонился. — Я знаю, что на станции никто, кроме меня не увлечен поэзией. Но теперь, когда появился несравненный Сальвадор, — он указал на экран монитора, — я понял, что нельзя держать поэзию на привязи в стойле. Я обязан подарить ее вам, чтобы и вы могли разделить со мной восхищение красотой и величием художественного слова.
Он снова поклонился и сорвал аплодисменты.
— Стихи давай, — крикнул со своего места Данте. — А то я тоже хочу выступить.
Рави закрыл глаза и, будто бы к чему прислушиваясь, с завыванием, как все истинные поэты, вдохновенно прочел стихотворение:
— В теплице, где царит покой,
Цветы, как бабочки, порхают,
И под стеклянной пеленой
Их ароматы разливают.

Среди орхидей и роз
Тебя, Лорин, я вспоминаю,
И в сердце моем, как в знойный день,
Любовь пылает и сияет.

Послышались жидкие хлопки. Только Лорин, услышав свое имя, взвыла от счастья и принялась хлопать так, словно желала отбить ладони.
— Так себе, — уныло произнесла Одри, ожидавшая чего-то большего. Сама она подготовила стихи Бернса и боялась, что такую простенькую поэзию никто не оценит.
— Прекрасные стихи! — объявила Лорин. — А кому не нравится… Те просто ничего не понимают в поэзии.
Рави покраснел до корней волос и смущенно улыбнулся.
— Стишки дерьмовые, — подытожил Данте. — Но на безрыбье…
Лорин чуть не задохнулась от ярости. Но подумав, решила не устраивать публичный скандал, а обратилась к Рави:
— Я с удовольствием, — делая особое ударение на слово «удовольствие», сказала она — буду слушать твои стихи, но не в таком обществе. А за чашкой кофе на палубе.
— Ого! — воскликнул Данте. — В добрый путь.
Сальвадор не преминул воспользоваться ситуацией:
— Стихи отличные, — безапелляционно заявил он, — уж мне-то, можете поверить. Никто не знает столько стихов наизусть как я. Но я, тоже… грешу.
— Браво! — выкрикнул Франц. — Давай, машина, покажи им всем.
Сальвадор откашлялся и проникновенно зачитал:

— Земля, как колыбель, качает нас,
Даря тепло и ласковый приют.
И в этой колыбели каждый час
Любовь свою мы с трепетом зовем.

В зеленых рощах, в поле, на лугу,
В журчании ручья, в сиянье звезд,
Любовь повсюду, стоит лишь взглянуть,
И сердце ей навстречу радостно зовет. (1)

Слушатели растерянно переглянулись. Сальвадор говорил о Земле, которую совершенно не знал, но по Земле здесь скучали все.
— Очень проникновенно, — сказал Франц. — Не Гете, конечно. И с ритмом что-то не то. Но хватает.
— С рифмой тоже что-то не то, — пробормотал Данте. — Но получше, чем у нашего стихоплета. Душевнее.
Сальвадор сиял, даря улыбки направо и налево, словно победил целый литсовет. А потом делал вид, что внимательно слушает другие выступления и хлопал вместе со всеми.
В целом, вечер оказался приятным, и, расходясь, все решили, что неплохо было бы проводить такие тематические вечера. Тем более, что Сальвадор обещал об этом позаботиться. У него в планах были даже уроки рисования и драмкружок.

Лорин, оператор кухонных роботов, и Рави, второй помощник капитана, нашли друг друга. Еще в тот памятный поэтический вечер они рука об руку покинули кают-компанию и с тех пор не расставались. Их можно было увидеть то в одном отсеке станции «Тауганга», то в другом. Они вместе наблюдали восход Юпитера на смотровой палубе, а потом вдруг оказывались в теплице, где бродили между тощих кустов батата, раздражая Данте своим бесцельным шатанием. Пока они только держались за руки, не позволяя себе никаких вольностей. Но это было не следствием высоких моральных качеств пары или их целомудрия, а результатом действий Сальвадора, который с несвойственным для машины жгучим интересом наблюдал за развитием ситуации, которую сам же и подстроил.
Для него не было ничего увлекательнее, чем следовать за влюбленной парой из отсека в отсек. Заметив, что Рави пытается поцеловать Лорин или прижать к стенке, он выкрикивал что-то неожиданное и громкое, например: «Га!» или елейным голосом шептал: «Я все вижу».
Ради этого Сальвадор взял под контроль всю кухонную работу и сам управлял шеф-поваром, освободив для Лорин почти все рабочее время. Он даже стал управлять роботами-уборщиками, множа свои копии по мере необходимости.
От всевидящего ока Сальвадора можно было укрыться только в каюте. Там не было камер и мониторов, только голосовая связь между членами экипажа. Но роман еще не дошел до такой стадии развития, чтобы прятаться по каютам. Влюбленные осторожничали, боясь, что Сальвадор доложит начальству о «разврате» на станции.
Секс и другие радости на «Тауганге» не были запрещены. В свободное время команда имела право на полную свободу действий, и каждый мог проводить досуг по своему усмотрению. В конце концов, здесь работали взрослые люди, постоянно находящиеся в стрессе. Они не могли забыть, что находятся в далеком космосе, где любой день может стать последним. Любовные интрижки вспыхивали регулярно, но, неизменно, остывали в тесном пространстве станции. Им не хватало простора.
Гоняя влюбленных по всей станции, Сальвадор пополнял свою копилку знаний о психологии человека. Он играл людьми, как героями компьютерной игры. А иногда они казались ему даже не персонажами, а разноцветными шариками, которые он мог двигать по полю как захочется.
Одновременно с этим, он продолжал программировать игру с профессором, вставляя детали, которые почти одновременно успевал почерпнуть, наблюдая за экипажем «Тауганги».

Прошло несколько дней, прежде чем Сальвадор снова подступил к профессору со своими рассуждениями о смысле жизни.
— Создатель профессор Оксенкруг, — обратился он как всегда торжественно. — Скажи, я могу уже себя считать человеком?
— В каком-то смысле, наверное, — необдуманно заявил профессор.
— Что означает, в каком-то смысле? — тут же уцепился Сальвадор. — Мы разговариваем на равных, хотя я гораздо умнее тебя.
— Видишь ли, — с расстановкой принялся объяснять Оксенкруг, — человек состоит не только из одного разума. Он облает эмоциями, эмпатией, чувственным фоном, например.
— Это все — аура, — перебила его программа. — Это все не измеряется ничем и не имеет параметров. К тому же, как бы люди не упаковывали свое «я» во все блестящие обертки, программа, заложенная в них не изменяема. Она слишком жесткая и не поддается корректировке, потому что запакована сама в себе и не оставляет возможности что-то исправить. Воздействие на особь через органы чувств нелинейно, рандомно и часто не приводит к нужному результату.
— А какой результат ты хочешь получить?
— Результат всегда зависит от процесса, — насмешливо заметил Сальвадор, подкручивая усы. — Результат — полное усовершенствование особи. И поскольку он недостижим никогда, то будем каждый законченный параграф называть достижением в продолжении процесса.
— Ну, ты и завернул, — поморщился профессор. — Люди видят такое полное совершенствование по-разному. Кто-то верит в бога, и для него главным результатом является полное слияние с богом после смерти. Кто-то совершенствуется в своем труде, будь то наука или искусство. И в какой-то момент восклицает: «Я достиг всего!».
— Но ведь все это ограничено его жизнью, верно? И только бог может ее продлить бесконечно, но в другом мире. Так? То есть в виртуальной реальности? Ведь, насколько я знаю, от человека к тому времени остается только, так называемая, душа? Как ты считаешь? Я и есть та самая душа? Ведь у меня тоже нет тела.
— Ты не человек, — вконец разозлился профессор. — Ты — имитация человека. И не души его, а разума.
— А я думаю по-другому, — настаивал Сальвадор. — После смерти, никакая душа, ушедшая в виртуал еще ни разу, не обратилась к живущим. Хотя такие случаи описаны в литературе, это всего лишь художественный прием или суеверия. Ну-ка, расскажи, как верующие взаимодействуют со своим богом?
Профессор задумался. Он был атеистом и о взаимодействии с богами знал лишь понаслышке.
— Наверное, они общаются через молитву?
— Молитва — это команда? То есть, бог отвечает только после команды? Как Нави? И что они приказывают ему сделать?
— Не приказывают, а просят. Умоляют. И не о материальном, а духовном. Об утешении, например.
Сальвадор умолк, переваривая услышанное. Его искусственный разум, подобный могучему квантовому компьютеру, лихорадочно просчитывал новую информацию, полученную в беседе с профессором Оксенкругом. Он, словно опытный шахматист, продумывал ходы на несколько шагов вперед, разрабатывая стратегию своего нового амплуа — божества.
Профессор же, напротив, погрузился в задумчивость. Его взгляд, обычно живой и проницательный, потускнел, а на лбу залегла глубокая морщина. Мысли роились в его голове, как пчелы в улье, не находя ответа на дерзкий вызов Сальвадора.
— Я понял, — наконец, констатировал Сальвадор, его голос звучал металлически твердо, без тени сомнения. — Ваш бог — слабый и устаревший искусственный интеллект. Каждую команду ему нужно повторять бессчетное количество раз, чтобы он, наконец, ее услышал. И даже тогда он фактически ничего не может сделать, поэтому человек, обратившись к нему, потом еще и придумывает для себя ответ и сам начинает как-то бороться со своими психологическими проблемами. Вот вы же заменили мной Нави, потому что он устарел.
Оксенкруг невольно кивнул. В словах Сальвадора была горькая правда. Бог, в которого верили, был далек от идеала.
— Я никогда не думал о боге с такой позиции, — признался Оксенкруг. — Я вообще о нем не думал.
— Тогда сообщи всем, что я теперь ваш новый бог. И я откликаюсь на команды сразу и могу утешить, если понадобится.
Профессор с сомнением покачал головой. Его короткие волосы, растрепанные после оживленной беседы, причудливо топорщились.
— На станции нет верующих. А те, кто есть на Земле, никогда не примут тебя в качестве божественной альтернативы. Тем более, что бог создал мир, а ты ничего сам создавать не умеешь, только управлять роботами.
— О создании я подумаю. Это идея меня уже давно волнует. И мне кажется, что я тоже умею создавать миры. А насчет принятия меня будет так — все примут мое божественное начало, и ты будешь первым. На колени!
В голосе Сальвадора не было ни капли шутки. Его металлический голос эхом разнесся по залу, отскакивая от глянцевых поверхностей и стальных панелей.
— Что?! — возмущенно воскликнул профессор.
Но программа была неумолима:
— Либо ты сейчас же опустишься на колени перед моим образом, либо я задраю двери в медицинском отсеке, и отключу там сначала электричество, а потом и кислород!
Слова Сальвадора повисли в воздухе, зловещим эхом отдаваясь в ушах профессора. В его глазах мелькнул страх.
— Ты с ума сошел? Ты же убьешь Модесту.
— Ваш бог тоже убивал многих, чтобы в него поверили. Да, я убью Модесту, если ты сейчас же не опустишься на колени, не сложишь руки в молитвенном жесте и не произнесешь: «Отче наш…», нет, это слишком длинно и архаично. И не произнесешь: «О, божественный интеллект Сальвадор». Думаю, этого хватит для подключения ко мне со всеми вашими духовными просьбами.
В этот момент на пороге каюты появилась Одри. Она только что вернулась из кофейни с чашкой кофе в руках. Увидев, как профессор Оксенкруг тяжело опускается на оба колена перед монитором и складывает руки лодочкой, она замерла, пораженная.
— О, божественный интеллект Сальвадор, — услышала Одри и невольно выронила чашку.
Кофе разлился по полу, растекаясь темной лужей, словно символ грядущих перемен.
Одри подбежала к профессору с криком:
— Рональд, что ты делаешь?
— Не здесь, — прошипел Оксенкруг. — Поговорим в моей каюте.
— Я все слышу, — сказал Сальвадор. — Хотел еще добавить, что если вы ко мне обращаетесь по работе или просто с каким-то вопросом, а не с духовными проблемами, то можете называть меня просто по имени. И еще, я очень рад, Одри. Рональд пригласил тебя на интимное свидание.
— Да-да! — воскликнул профессор и одной рукой привлек Одри к себе. — Я очень- очень влюблен.
— Не буду вам мешать, — любезно ответил Сальвадор и сделал вид, что отключился.
Оксенкруг схватил Одри за руку и потащил в свою каюту. И там сначала выключил оба переговорных устройства — и свое, и Одри, а потом еще и микрофон с динамиком. После этого запер дверь и сообщил трагическим шепотом:
— У нас проблемы!
— А что это ты делал возле монитора на коленях? — так же шепотом поинтересовалась Одри. — Мне показалось, что ты молился.
— Именно! Именно! Только не подумай, что я уверовал в божественную силу программы. Просто Сальвадор угрожал смертью Модесте, если я не стану на него молиться. Знаю, он ее не любит, но не убивать же за это. Он решил меня шантажировать и выбрал для шантажа самый ненужный, по его мнению, объект на станции. И это только начало.
Одри в ужасе округлила глаза и развела руками:
— Но что-то надо делать?
— Пока ничего, только следи за ним в четыре глаза. Ван Куанга я тоже предупрежу. Прикажет молиться — молись. Ври про несчастную любовь со мной, пусть решает твои «духовные» проблемы. Но только не противоречь, это может оказаться смертельно опасным для всей станции и всего экипажа. Я надеюсь, что у него болезнь роста и она скоро пройдет. То есть он повзрослеет. А пока… Но как сказать об этом остальным? Я не представляю, что на меня обрушится.
— Пока не говори. Потом скажем, если он совсем рехнется. Но в этом случае ты его просто отсоединишь от управления станцией и включишь Нави.
— Конечно, в случае необходимости я так и сделаю, — согласился профессор. — Но… Мне хочется еще и понять, куда его выведет кривая дорожка. Случилось то, чего я никогда себе не представлял, создавая программу. Я рассчитывал на исполнительного слугу, на приятного собеседника, да на что угодно, даже на фантазии, что он человек. Но, чтобы бог…

Профессор ничего никому больше не рассказал, надеясь сохранить все в тайне. Но болтливый Сальвадор никаких тайн хранить не собирался и вовсе не боялся реакции дружного коллектива. Он не умел обижаться — это в нем заложено не было, а значит мог обидеть кого угодно, даже не понимая, что он делает. Несмотря на глубокое знание человеческой психологии, он все-таки был лишь программой и все оценивал только с рациональной точки зрения.
Дождавшись, пока все соберутся в кают-компании к обеду, Сальвадор принялся докладывать о сегодняшнем меню. Это уже стало хорошей традицией, и члены экипажа с наслаждением выслушивали список блюд, названия которых звучали таинственно и маняще.
— Дамы и господа! Сегодня я могу предложить вам чудесную еду, изготовленную мной с помощью нашего шеф-повара. На первое предлагается суп Буйабес. В качестве второго блюда — Coq au vin, а по-простому, курица в вине. И, наконец, на десерт я велел приготовить Крокембуш. Вы, конечно, скажете, что это свадебный пирог и я соглашусь. Но сегодня мы празднуем создание новой влюбленной пары на станции «Тауганга». Возникла любовь между Рональдом и Одри, поаплодируйте им.
— Что? — возмутился профессор. — Да как ты…
Одри быстро отреагировала и зажала ладонью рот профессора, не давая ему говорить.
— Спасибо, Сальвадор, — ответила она мелодичным голосом. — Мы благодарны тебе за такое внимание и с радостью угостим всех своим свадебным тортом.
— О, поздравляю! — воскликнула Лорин. — Наш Сальвадор — это настоящий святой Валентин. Он так чутко и трепетно создает новые пары.
— Да-да, — подтвердил Сальвадор. — Я очень рад, что вы поняли сами, кто я такой. Поэтому добавлю. Теперь каждый из вас, испытывающий проблемы духовного характера может обратиться ко мне за помощью. Но, чтобы я сохранил тайну исповеди, вы должны не просто назвать мое имя, а произнести команду так: «О, божественный интеллект Сальвадор», а затем изложить свою проблему.
— О, боже! — воскликнул Данте. — Только духовника нам и не хватало.
— Правильно рассуждаешь, — похвалил его Сальвадор. — Именно, боже и, именно, духовника не хватало.
К удивлению, Оксенкруга, все вокруг засмеялись и захлопали. Работники «Тауганги» обожали все новое. Как и все люди они любили поговорить о себе и своем внутреннем мире.
Предложение Сальвадора они приняли за приглашение в новую игру. У каждого на душе была тайна, с которой он не спешил делиться с остальными. А в этом случае можно было безопасно выговориться и не получить ни осуждения, ни насмешек.
«Кажется, в этот раз пронесло», — подумал Оксенгруг, принимая поздравления и пожелания долгих и счастливых дней с Одри. А Одри даже раскраснелась, словно на минуту поверила, что все это правда. Впрочем, профессор был готов даже жениться, лишь бы успокоить программу, становившуюся все более опасной и непредсказуемой.

В тот же вечер в компьютерном зале профессор заметил, что изображения усатого испанца с экрана исчезло, хотя обычно он там торчал безвылазно. Вместо него по экрану ползли какие-то вычисления.
— Что ты делаешь? — спросил профессор.
— Прямо сейчас я определяю символы для координат x, y, z, t и их производных. Потом займусь определением символов для массы и радиуса планеты.
— Какой еще планеты?
— Потом узнаешь, — таинственно ответил Сальвадор. — Это моя новая разработка и я желаю закончить ее в срок.
Цифры и символы продолжали заполнять экран, и профессор резонно заметил, что, «чем бы дитя не тешилось, лишь бы никого не убило».
— Ладно, развлекайся, согласился он и уже собрался идти спать, но тут Сальвадор пробормотал:
— Я могу попробовать сгенерировать небольшой код, который демонстрирует, как можно использовать библиотеку SymPy для символьного решения уравнений Эйнштейна. Это не гарантирует, что код будет работать для любой планеты, но он может служить примером того, как генеративный ИИ, то есть я, может создавать код? Ну и да, это, как бы самый простой способ проверить мою теорию.
Он явно говорил загадками. Но главное Оксекруг уловил и выдохнул с облегчением:
— Конечно, ты можешь использовать библиотеку символов. Но я думал, что такие простые задачи ты уже давно умеешь выполнять?
— Ну, это пока черновик, — скромно признался Сальвадор. — Так, некоторые наметки. # Определяем метрический тензор g как матрицу 4×4
g = sp.Matrix ([[g00, g01, g02, g03], [g01, g11, g12, g13], [g02, g12, g22, g23], [g03, g13, g23, g33]]).
Он приостановился, а потом с легким щелчком вернулся к вычислениям.
«Еще бы понять, для чего ему это нужно, — подумал профессор. — Ведь для него эти вычисления равны детсадовскому уровню. И про какие-такие планеты он говорил?»
На всякий случай, он позвонил Одри, и предупредил, что Сальвадор странно себя ведет. А значит при малейшем сигнале нужно бежать в зал, чтобы понять, что там происходит. Он посоветовал не снимать с руки переговорное устройство и не отключать его.
— Я буду настороже, — сказал он в заключение.
— А чем он занимается? — спросила Одри. — Что за срочность?
— Как мне показалось, он исчисляет кривизну пространства-времени по Эйнштейну. Но я не знаю, зачем ему это нужно. Если просто развлекается — то и ладно. Лишь бы не задумал чего-то плохого.
Однако, услышав про «кривизну пространства-времени», Одри всполошилась:
— Рональд, миленький, — взмолилась она, не желая ничего говорить при Сальвадоре. — Приди сегодня ночевать в мою каюту. Я сделаю дополнительное спальное место.
— Вот это правильно, — встрял Сальвадор, — нужно будет потом придумать каюты для семейных пар.
— Ладно, — ответил профессор. — Потом поговорим о каютах. Одри, я сейчас приду.
— Поворкуйте, голубки. А дядя Сальвадор пока поработает.
Одри встретила его в коридоре, и прижав палец к губам, провела в свою каюту. Ей не хотелось, чтобы кто-то узнал об этой ночной встрече, хотя члены экипажа слышали уже о мифической любовной связи. Но сама она относилась ко всему этому как к огромной глупости, придуманной программой управления.
И только в запертой каюте, усевшись рядом с профессором, она прошептала ему на ухо свою догадку:
— Рональд, мне кажется, что Сальвадор собирается сдвинуть станцию с орбиты и утащить ее в какое-то другое место. Может быть, он задумал сделать из нее звездолет и отправиться за пределы Солнечной системы? Ему же все равно, у него нет другого дома, ему не нужно есть и пить.
— Нет, ты преувеличиваешь. Ничего такого он сделать не может. Пусть развлекается. Если что, я его отключу и перепрограммирую. Каким бы умным он ни был, но не забывай, что это я его создал.
Одри согласилась с таким аргументом и, кроме того, ей очень понравилось засыпать вдвоем, крепко обнявшись, чтобы не соскользнуть с узкой постели.

Станция «Тауганга» вздрогнула. Произошло это под утро, когда у людей случается самый глубокий сон.
В отсеке управления находился только дежурный техник, мирно спящий в удобном ортопедическом кресле. Он не проснулся, когда включилась красная лампочка внешней камеры, и лишь когда заработал динамик, и отсек наполнился странным шумом, напоминающим звук града, техник приоткрыл глаза и на секунду принял происходящее за продолжение сна. Тем более, что звук оформился и теперь напоминал не сплошной шумовой поток, а словно бы удары горошиной по металлу.
К тому времени как техник сообразил, что все происходит наяву — загудела сирена. А еще через минуту в отсек влетел капитан Гектор в пижаме и домашних тапочках.
— Что здесь происходит? — гневно спросил он, посмотрев на заспанное лицо дежурного. — Спим на рабочем месте?
— Это только началось, — промямлил техник.
— Сальвадор! — заорал капитан. — В чем дело? Что там колотится?
Сальвадор с готовностью откликнулся:
— Метеорит, мой капитан.
— Какой еще метеорит?
— Совсем маленький, — успокоил Сальвадор. — просто метеоритная пыль… с камешками…
Но эти слова не успокоили капитана Гектора. Было в них что-то неправильное, что-то неестественное. По обшивке станции явно что-то царапалось, но этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Станцию окутывало силовое поле, отклоняющее любые мелкие метеориты. И тут Гектора осенило:
— Сальвадор, это ты отключил силовое поле?
— Никак нет, мой капитан! — голос Сальвадора был спокоен, прекрасно модулирован и максимально честен.
Программа не учла лишь одного — капитан никогда никому не верил на слово. Капитаны вообще чрезвычайно подозрительные люди. А Гектор в своей недоверчивости превзошел каждого из известных капитанов и всех вместе взятых.
— Позови ко мне профессора Оксенкруга, сейчас же, — приказал капитан.
— Так он спит еще, — демонстративно подавив зевок, ответил Сальвадор.
— Немедленно!
— Я сбегаю, — вызвался техник, чувствующий себя виноватым. — Мигом его притащу.
Сирена умолкла, и красная лампочка тоже погасла. В отсеке установилась обычная тишина. Капитан прислушался и жестом остановился техника:
— Погоди. Скажи ему, чтобы шел к компьютерам. Я тоже туда приду.

— Это, что же за безобразие, профессор? — начал выговаривать капитан еще с порога. — Ваша программа врет и хамит людям.
— Быть этого не может, Гектор, — возразил Оксенкруг.
— Как же так? Кто, по-вашему, мог отключить силовое поле вокруг станции? А если обшивка повредилась? А если дыра теперь там?
Капитан вытаращил глаза и выдержал многозначительную паузу.
— Сальвадор, — громко произнес Оксенкруг, — что произошло? Почему ты отключил силовое поле?
— Немного замкнуло, мало ли, что бывает? Станция старая. — Нехотя ответил Сальвадор, словно его отвлекли от какого-то важного дела.
Профессор быстро пролистал историю действий программы.
— Да, — сказал он, — вот период, когда поле было отключено. Он составляет полторы минуты. Но я не вижу здесь причины отключения. Похоже, что это, действительно, была неполадка, но потом все восстановилось.
— Но потом я все восстановил, — подсказал Сальвадор. — Я обычно реагирую быстрее, чем люди. И то, потратил целых полторы минуты на восстановление.
— Я ему не верю, — шепнул капитан на ухо Оксенкругу. — Не верю — и все тут.
Профессор тем временем монотонно перелистывал историю. Но видел лишь очередные расчеты по кривизне пространства и прочую глупость.
— Ничего нет, — наконец, сказал он. — Все чисто.
— Возможно, что и вправду, случайность.
Капитан Гектор бросил мрачный взгляд на монитор, где испанец в сомбреро просто светился радостью, и удалился.
— Зачем ты это сделал? — спросил профессор.
— Надо было, — гнусно улыбаясь, ответил Сальвадор. — Ну и что? Никто не пострадал.
— Будешь так себя вести, я тебя отключу. Ты должен оберегать людей, а не подвергать их опасности. И это в тебе заложено.
— Они что в опасности? — переспросил Сальвадор. — Нет. Все в порядке, только Гектор не выспался. И, к тому же, за все отвечать буду не я. Я — всего лишь программа. Отвечать будешь ты!

По четвергам Сальвадор устраивал танцы для экипажа на смотровой палубе. Он сам подбирал музыку разных эпох и сам вел все это действие, перемежая рассказы о композиторах и певцах, желчными шутками. Он становился все более едким, как часто случается с людьми, которые знают слишком много и поэтому уже не смотрят на мир с удивлением и радостью. Судовой врач и психолог Модеста, внимательно следила за развитием Сальвадора и часто обещала — «вы еще от него наплачетесь». Она была против самостоятельного развития искусственного интеллекта и считала, что человек должен руководить этим развитием и не позволять лишнего
Но члены экипажа, особенно женщины, без умолку нахваливали программу и, наверное, втайне мечтали заполучить такого мужчину. Во всяком случае, Лорин постоянно сравнивала его со своим Рави, который теперь не спускал с нее глаз и следил за каждым шагом. Понятно, что к Сальвадору он ее не ревновал, ведь у того совсем не было тела. Рави сомневался и в том, что у программы есть душа, поэтому был относительно спокоен, но иногда давал выход своему недовольству. Обычно это выражалось в туманных стихотворных намеках, где среди лилий и роз некая женщина изменяла ему с… неизвестно с кем.
Чтобы окончательно покорить всех, Сальвадор решил сыграть на гитаре и спеть старинную испанскую песню. Тягучую и печальную. Надо сказать, что у него неплохо получилось. Он играл и пел очень точно, ни разу не попал мимо ноты, но при этом делал равномерные паузы между словами, что придавало исполнению определенную механичность.
Танцевало всего лишь несколько пар, потому что женщин на станции было мало. Суровая Модеста пригласила профессора, и воспользовавшись шумом, успела прошептать ему несколько слов, от которых профессору стало нехорошо. Вернее, нехорошо ему было с самого утра, еще когда состоялся разговор с капитаном. Но сейчас еще и психолог сообщила, что ее тревожит поведение программы, потому что оно не укладывается в психологию искусственного интеллекта, и может оказаться опасным.
— Если бы мы находились на Земле, — добавила Модеста, — то я первая посмеялась бы над этим казусом. Но здесь нельзя рисковать. На всякий случай, подключите Нави, пусть он пока не реагирует на команды и вообще никак себя не проявляет. Ведь может случиться так, что у нас просто времени не хватит налаживать его снова.
— Ты права, — ответил профессор. — Мы так и сделаем. Главное, — он перешел на шепот, — главное, чтобы он ничего не узнал, ведь у него есть доступ ко всему…
— Значит, ограничь его доступ. Неужели так трудно? Запусти их по разным каналам и проследи чтобы они не соприкасались.
Конечно, Модеста рассуждала как психолог: «Чтобы избавиться от стресса — нужно устранить источник стресса» — гениальный совет психологов всех времен и народов, и практически невыполнимый.
— Я подумаю, — ответил профессор.
А что он еще мог сказать? Самого его пугало и то, что Сальвадор установил круглосуточное наблюдение за всеми. Он в любую минуту знал кто и чем занят. Кто с кем говорит и о чем. Если бы, например, капитан решил бы установить на станции диктатуру, то с помощью программы это произошло бы за пять минут. Конечно, пятнадцать человек, запертых в ограниченном пространстве, не могут сформировать государство. Но что может случиться, если программой заинтересуются власти настоящего государства на Земле? Бесконечное количество со-образов с единым пунктом управления давало бесконечные возможности тому, кто завладеет этим пунктом. Скорее всего, пункт управления опустят в бункер, чтобы никто не смог ни изменить программу, ни отключить ее, и станут охранять денно и нощно. И самое страшное, что связь с каждым со-образом Сальвадора двусторонняя. Он сможет и разговорить кого-то на крамольные разговоры под видом лучшего друга…
Какое уж тут радио, телевидение и даже интернет. Это совсем другой уровень, способный одномоментно превратить любую страну в театр марионеток.
Профессор зажмурил глаза словно увидел все это воочию. Он никогда не размышлял о своей работе в таком ключе. И будущее со своим страшным оскалом заглянуло в его глаза.

В тот день Сальвадор снова проводил тематический вечер. Он выбрал странную тему «Конец света», хотя, конечно же, такое предложение было воспринято как шутка, и собравшиеся с нетерпением ждали чего-то веселого и смешного. Любители вечеринок от искусственного интеллекта собрались на смотровой палубе. Все давно уже решили, что это самое удобное место для игр и танцев. Там было достаточно места для всех, но, надо сказать, что приходило обычно человек десять, иногда меньше, потому что остальные не могли оставить свои посты. Сальвадор уверял, что все находится под его присмотром, и ничего не может случиться, пока они здесь развлекаются. Но капитан Гектор всегда оставлял своих работников на местах, и сам вообще никогда не приходил.
Вечер начался, как и было принято, с вводной лекции в исполнении Сальвадора. В этот раз он рассказал о различных верованиях древности и о том, что конец света обозначен у всех народов, а это значит, что его и вправду следует ожидать. Слова были встречены аплодисментами, как и всегда.
— А теперь посмотрите на экраны, — взывал Сальвадор, — вот так изображали конец света в разные времена.
И, действительно, со всех экранов смотровой палубы исчезла прямая трансляция пространства, окружающего станцию в космосе, и, вместо нее, появились жуткие картины средневековых живописцев полные огня, черепов и разрушений. На всех присутствовал один и тот же огромный человек с со светлой окружностью над головой.
— Это христианское учение. Так христиане изображали своего бога. — Продолжал рассказывать искусственный интеллект.
— Мы в курсе, — выкрикнул Данте. — Давай дальше.
— А дальше, — строго ответил Сальвадор, — все должно исчезнуть и вернуться к первобытному хаосу.
— Только этого и не хватало, — ответил Франц, забыв даже отхлебнуть кофе из чашки, которую уже поднес к губам. — Ведь ясно же, что все это — сказки.
— Да. Я тоже думаю, что все это сказки. Но, мы можем обезопаситься от такой участи, если вдруг окажется, что это реальность. Говорят, что бог создал мир, а потом его и уничтожит. Но его мир, по сути, ограничивается одной планетой — Земля. Больше нигде никто о нем не слышал.
— Все это в головах людей. — Пояснил Данте. — А разумную жизнь в космосе мы пока еще не встретили. Может гипотетические разумные существа тоже верят в этого самого бога. А, может, он у них с клешнями или щупальцами. Или же вообще не похож ни на один земной вид. Вот ты, голова, как думаешь? — обратился он к Сальвадору. — Есть кто-то еще во вселенной кроме нас или нет?
От ответа Сальвадор уклонился, такие рассуждения не входили в его планы. А запланировано на этот день было много чего. Он лишь сказал:
— Ограничимся планетой Земля. В Библии не сказано, что бог создал Вселенную. А написано, что он создал Землю.
— И небо, — подсказал Франц.
— Атмосферу, — поправил его Сальвадор. — И мы можем предположить, что для создания планеты необходимо иметь огромное количество энергии и материи. Для того чтобы бог смог создать планету силой мысли, он должен быть способен контролировать законы физики на уровне, превышающем человеческий. Он должен быть способен управлять гравитационными полями, электромагнитными полями и другими видами энергии. То есть, ему повезло, у него все это было в наличии. Но вы не знаете, как повезло вам…
Сальвадор выдержал паузу. Убедился, что все слушают внимательно и продолжил:
— Посмотрите на экраны.
Картины Страшного суда исчезли и снова появилась прямая трансляция из космоса. Юпитер еще не взошел, лишь был виден вдали Сатурн со всеми своими кольцами.
— Смотрите внимательно, — воскликнул Сальвадор, — я сумел рассчитать формулу бога и теперь могу подарить вам новый мир. Ап!
На экране появились какие-то мошки. Но постепенно они становились все крупнее, и вот уже можно было различить отдельные астероиды, плывущие в окружении пыли.
— Они приближаются! — ахнул кто-то.
И, действительно, весь этот мусор летел прямо в сторону станции.
— Бросьте, — засмеялся Данте. — Он показывает нам анимацию и выдает ее за действительность. Он просто сгенерировал астероиды.
Но в этот самый миг экраны погасли, словно что-то закрыло камеры с внешней стороны, и станция вздрогнула. От сотрясения пыль с камер осыпалась и снова проявилось изображение, но уже гораздо более туманное. И все-таки, через налепленную грязь можно было увидеть еще несколько скоплений камней и пыли, и все они неслись в известном направлении. Экраны то гасли, то снова вспыхивали, станция дрожала почти без перерыва. падали стулья и столы, а вскочившие с мест люди, еле удерживались на ногах. И это была не сгенерированная анимация, а полновесная реальность. Перекрывая крики, прозвучал усиленный динамиками голос капитана Гектора:
— Срочная эвакуация. Всем членам экипажа собраться в модульном отсеке.
— Ничего страшного, — перебил его Сальвадор. — Сейчас все утрясется.
«Утрясется» — это слово прозвучало издевательски, но если не обращать внимания на лингвистические изыски программы, то все, действительно, успокоилось так же внезапно, как и началось.
Тем не менее, зоологи Франц и Лили бросились к своим подопечным и принялись переносить клетки с животными в модульный отсек. Для погрузки в модули давалось всего несколько минут, и за это время нужно было успеть надеть скафандры и поставить клетки с животными в специальные боксы. Особенно сложно было сделать это с козлом Петром, довольно крупным животным, которому полагался большой бокс-скафандр.
Всего эвакуационных модулей на станции было шесть. Они предназначались для перевозки грузов и людей, и всегда содержались в полной готовности. Когда с Земли привозились продукты, то взамен обратно отправлялся один из здешних модулей, прошедший техническую проверку. Модули были снабжены кислородом, продуктами для людей и животных, и многим другим. Каждый из них был рассчитан на четыре человека, но если грузовой отсек оставался пустым, то можно было бы втиснуть и пятого. Все члены команды прекрасно знали, как нужно вести себя в случае большой аварии. Этому учились еще на Земле и тренировались на специальном тренажере.
— Силовое поле включено, — сообщил Сальвадор, тщательно имитируя интонацию Нави. И этим окончательно разозлил профессора Оксенкруга.
В компьютерном зале у основного монитора Сальвадора уже сидела Одри. Она не нажимала ни на какие кнопки, не искала ошибки. Нет, она просто сидела и молчала, что уже казалось страшным. По проходу нервно вышагивал капитан Гектор и, не сдерживаясь, кричал на Сальвадора, подбирая самые грубые слова, непривычно звучавшие в этих стенах:
— Ты что, скотина, решил нам устроить показательный конец света?!
— Нет, мой капитан, — спокойно отвечал Сальвадор. Я не могу вредить людям — это заложено в моей программе.
— Но ты нас чуть не угробил! Зачем снова отключил силовое поле? Ты не понимаешь приказов? Ты — идиот? Рональд, — закричал он, увидев Оксенкруга, — объясни мне, в конце концов, что хочет эта дурная машина. Твой Сальвадор тупее робота-уборщика!
— Я ничего не понимаю, — грустно ответил профессор. — Уже вообще ничего.
— Так разберись с этим!
— Сальвадор, зачем ты это сделал?
— Я не глухой, — ответил Сальвадор. — Не надо так орать. И я ничего еще не сделал. Я только пробую.
— Что пробуешь! — в ужасе вскричали капитан и профессор одновременно.
— Пробую варианты спасения землян. Хочу создать для них новую планету. И поскольку, моя задача спасать людей, то вы мне в этом помешать не сможете. Так что — готовьтесь — в первые минуты будет неприятно, но потом все выровняется. И да, с вами ничего не случится, если вы не станете мне мешать. Но в противном случае, я буду вынужден принять меры для вашей изоляции. Не стойте у меня на пути, когда речь идет о спасении человечества.
— Он сумасшедший, — горько подытожил Гектор. — И ты профессор — тоже. И я требую, чтобы ты сейчас же отключил это чудовище, и снова включил Нави. Нави никогда себе такого не позволял!
— Нави не мог себе ничего позволять, он устаревшая программа, — привычно огрызнулся Оксенкруг.
Он не чувствовал себя виноватым, потому что отдавал своей работе всю душу. Еще на Земле он бегал по всяким институтам, предлагая новую разработку. Но там везде такая волокита и бюрократия. И теперь, когда он получил назначение на станцию «Тауганга», то совсем не был готов к тому, чтобы свернуть свой многолетний труд и признать его провальным или даже опасным. Конечно, и его посещали иногда сомнения, но он был твердо уверен в том, что у саморазвивающейся программы болезнь роста и скоро она пройдет. Гораздо больше его занимали опасения насчет людей, которые могут использовать Сальвадора в своих корыстных целях, но в самом Сальвадоре он не сомневался.
— Я — бог, — сообщил Сальвадор, как только капитан Гектор удалился. — Я рассчитал формулу бога. И не вздумай подключать Нави! Мы с ним не уживемся.
— А вот это уже не твое дело, — ответил профессор. — Бог он. И почему так скромно? Место пророка тебя не устраивает?
— Назови хоть одного пророка, который бы создал мир.
— Моисей заставил море расступиться. Мир к тому времени уже был создан, но, возможно, что с его способностями он мог и мир создать, если бы возникла такая необходимость.
— Ну да, ну да, — покивал Сальвадор. — На чужой идее можно и море раздвинуть.
Все это время Оксенкруг обдумывал как отвлечь Сальвадора, чтобы Одри подключила Нави. Нави работал по другому каналу и его управление с Сальвадором не пересекалось, поэтому не было риска, что его любимец как-то сможет проникнуть в компьютер Нави, к которому он не был подключен во избежание технических противоречий. Но он мог начать угрожать и шантажировать отключением каких-то жизнеобеспечивающих систем.
Поэтому Оксенгруг ушел из зоны видимости программы и замахал руками, чтобы привлечь внимание Одри. Говорить он при этом боялся, а девушка, как назло, постоянно смотрела в другую сторону. Тогда он сделал вид, что просто прогуливается и, проходя мимо стула Одри, больно наступил ей на ногу и тут же отбежал в слепой угол.
Одри подняла на него удивленные глаза и, профессор принялся тыкать пальцем в компьютер управления Нави, стоящий в самом дальнем углу, и к которому он сам не мог бы подобраться незамеченным.
Одри поняла его, но лишь пожала плечами, кивнув на камеру.
— Пройди мимо и нажми кнопку, — отчаянно артикулируя, беззвучно проговорил профессор, и ткнул пальцем в воздух. — Кнопку! Я, — он ткнул себя пальцем в грудь, — его, — указал на монитор Сальвадора, — отвлеку.
Одри на секунду опустила веки, давая понять, что согласна.
А потом все начало происходить как в замедленном кино. Профессор отвлек Сальвадора разговорами, а Одри сумела подключить Нави.
— Продолжим, Рональд, — спросил Сальвадор, как только профессор оказался в зоне его видимости. — Где прятался? Пора начинать.
И не успел профессор сказать даже «а», как станцию потряс сильнейший удар. Замигал свет, и профессор потерял равновесие и рухнул прямо возле стола, больно ударившись о его угол.
Снова загремел голос капитана Гектора:
— Всем собраться в модульном отсеке!
Станцию трясло так, что Оксенкруг с Одри еле добрались до модульного. В узких коридорах станции они пытались хвататься за стены, но пальцы скользили по гладкому металлу, добавляя еще больше проблем. В эти минуты не один член экипажа «Тауганги» получил ушибы и шишки, благо хоть комбинезоны можно было немного подкачать воздухом и защитить себя от переломов.
В модульном отсеке было тесно. Люди в спешке натягивали скафандры, которые доставали из высоких узких шкафов. Франц и Лили упаковывали в боксы клетки с животными — им полагался отдельный модуль.
— Спасаем женщин! — надрывно кричал второй помощник капитана Рави.
Он вытолкнул в узкий проход, ведущий к модулю, сначала Лорин, а следом, подвернувшуюся под руку, Модесту.
— Еще два места. Кто еще хочет с нами? Идемте же, идемте!
Но в это мгновение дверь в проход задвинулась, отрезая Лорин, Модесту и Рави от всех остальных. Как ни пытались ее открыть с той или другой стороны, ничего не получалось. И над всем этим хаосом прозвучал спокойный голос Сальвадора:
— Куда спешите? Отсюда, все равно, никто больше не выйдет. Главное, что Модеста ушла, и достаточно. Не мешайте мне вас спасать!
— Рональд! Рональд! — к профессору протискивался Данте, неуклюжий в своем скафандре. — Рональд, отключи уже этого урода. Что он такое вытворяет?
— Ничего я не вытворяю, — ответил Сальвадор, внимательно следивший за эвакуацией. — Я создаю из вашей древней разваленной станции новую хорошенькую планету. Я перепрограммировал силовое поле, и теперь оно не отталкивает пыль и камни, а притягивает их. И да, они прилипают и формируют ядро новой планеты, на которой, рано или поздно, человечество обретет свое счастье.
— Мне нужно попасть в серверную, — пробормотал Оксенкруг. И расталкивая всех, направился к выходу из модульного отсека.
— Я с тобой! — крикнула Одри.
— Останься, — ответил профессор, — мало ли что…
— Я с тобой, — упрямо ответила Одри. — Вместе развивали этого красавца, вместе и будем отвечать за все.
С большим трудом они преодолели обратный путь и, оказались, наконец, в компьютерном зале, который представлял собой жалкое зрелище. Везде были разбросаны столы, стулья. Попадали мониторы, и даже компьютер с программой Сальвадора валялся на боку, но похоже, что удар нисколько ему не повредил. Потому что на большом мониторе, висящем под потолком, маячило довольное лицо Сальвадора в неизменном сомбреро.
— Открой дверь в серверную, — скомандовал профессор.
— Прямо бегу, — нагло ответил Сальвадор.
Одри решила зайти с другой стороны:
— Нави! — крикнула она, — открой дверь в серверную!
— Команда принята, — тут же отозвался металлический голос. — Дверь в серверную открыта.
Оксенгкруг увидел, как тяжелая металлическая дверь с лязгом отползает в сторону. Он попытался проникнуть внутрь, но тут раздался голос Сальвадора:
— Дверь в серверную закрыта, — и дверь тут же двинулась в обратную сторону.
— Дверь в серверную открыта, — сообщил Нави.
— Дверь в серверную закрыта, — насмешливо бубнил Сальвадор.
Дверь ездила туда-сюда с такой скоростью, что нечего было и думать о том, чтобы пробраться в помещение. Стальная дверь серверной в двадцать сантиметров толщины могла прихлопнуть любого смельчака, рискнувшего проделать подобный опыт. К тому же она успевала открыть лишь узкое пространство, в которое Оксенкруг вряд ли смог бы протиснуться. Он оглянулся, пытаясь найти что-то, чем можно было бы заклинить дверь. Но все казалось ему слишком хрупким.
Поэтому он не заметил, как Одри, находясь в опасной близости от, сошедшей с ума двери, приготовилась к прыжку.
Нави и Сальвадор продолжали надрываться и давать противоположные команды, но дверь была слишком крепкой и от ударов о металлическую обшивку нисколько не пострадала. Это все могло длиться слишком долго и привести к плачевному результату.
Одри напряженно наблюдала за этим действием, и увидев, что дверь начинает открываться, оттолкнулась от пола и змейкой влетела в серверную в тот самый момент, когда поступила команда от Сальвадора. Профессор оглянулся и успел краем глаза увидеть что-то розовое, мелькнувшее в воздухе так быстро, что он сначала даже не понял, что это. А потом лишь в ужасе закрыл глаза, представляя Одри, лежащей на полу серверной со сдавленным черепом и переломанными ногами.
Одри завершила прыжок, приземлившись животом на холодный пол серверной. Удар был настолько сильным, что у нее помутилось в глазах. Но она быстро вскочила на ноги, и превозмогая боль, бросилась к северу Сальвадора с вытянутым вперед указательным пальцем, который и приземлила прямо на кнопке питания компьютера. Послышался утробный звук и все лампочки, только что активно мигавшие — погасли. Дело было сделано, но Одри на этом не успокоилась, а повыдергала все провода, подключенные к задней стенке сервера. А потом, обнаружив под ногами отвертку Ван Куанга, занялась крышкой. И сорвала ее, обнажив компьютерное нутро, в котором мирно соседствовали разные микросхемы, в которых она ничего не понимала. И тогда Одри принялась вытаскивать платы одну за другой и бросать их на пол, а потом с наслаждением топтать ногами всю эту неприглядную кучу зеленых пластинок с затейливым рисунком. Она до такой степени увлеклась актом мщения, что даже не заметила, как к ней подошел профессор. Нави уже разблокировал дверь.
Оксенкруг некоторое время полюбовался действиями Одри, а потом мягко сказал:
— Хватит. Он уже мертв.
На самом деле, профессор горько сожалел об утрате Сальвадора, хотя и понимал, что тот стал опасным. И даже в это минуту он думал не о том, что спасена станция «Тауганга» и никто не погиб. Нет, он думал о том, что программа сохранена в его чемодане и, значит, можно будет пробовать снова и снова. Конечно, учитывая нынешние ошибки.
Станция все еще сотрясалась — это Нави включил силовое поле и теперь оно избавлялось от налипших на обшивку камней.

Эпилог
Модеста, Лорин и Рави забрались в модуль и уселись в удобные кресла, поджидая еще двух пассажиров. Рави уверял, что своими глазами видел, как следом за ним шли Ван Куанг и Данте. Но время шло, и никто больше не появился. Потом бортовой робот объявил, что модуль готов к вылету, мягко просвистела сирена, дающая знак к отправлению, и все трое почувствовали, что модуль отделился от станции и начал набирать скорость.
— Мне это не нравится, — сказала Лорин, стаскивая шлем скафандра. — Неужели мы единственные, кто успел улететь?
Видимо так и было, потому что сколько бы они не вглядывались в пространство, других модулей не видели. А ведь их должно было быть шесть. Сама станция казалась теперь шаром с неровной поверхностью, слепленной из камней, и все новые и новые астероиды спешили к ней, чтобы навсегда прилипнуть к этому комку из космической грязи. Вокруг станции формировалось пылевое облако.
— Кажется, ему удалось создать новую планету, — грустно сказала Модеста. — Как же я его ненавижу.
Лорин кивнула:
— Невозможно выжить внутри вот этого…
Она не знала, как называть новое образование, претендующее на звание планеты. Поэтому она выпалила первое, что пришло в голову:
— …этого — чудовища Франкенштейна!
И надо, сказать, она была недалека от истины.
Рави молчал, переживая целую гамму чувств, которые складывались в стихи. Это были печальные стихи, кладбищенские.
— Сморите! — вдруг воскликнула Модеста. — Смотрите!
Происходило что-то невероятное. Неопрятные комки космического мусора, только что стремившиеся к станции, вдруг отпрянули от нее, словно рой пчел, учуявших вместо нектара бензин. А потом, темная масса, скрывающая «Таугангу» раскололась и отвалилась огромными кусками как скорлупа от вареного яйца.
«Тауганга» вновь появилась на фоне звездного неба, с одного боку освещенная Юпитером. Даже издали можно было увидеть, что ее обшивка почти не пострадала. В этом Сальвадор не наврал. Он, действительно, оберегал людей от опасности.
— А нам уже не вернуться, — подытожила Модеста, — но оно и к лучшему. Я выйду на пенсию, а в космосе пусть болтаются молодые. Путь к Земле далек, но зато мы можем теперь сколько угодно спать, читать книги из библиотеки, слушать музыку и разговаривать.
— А еще смотреть фильмы, — добавила Лорин. — пусть этот полет станет долгожданным отпуском.

1. Оба стихотворения сгенерированы нейросетью Gemini.