Врач мертвых

Рене Маори

Славная деревня Никаноровка, что всего в двадцати километрах от райцентра, считалась аномальной зоной. Деревня была небольшой, и слава о ней ходила соответствующая — примерно пятнадцати километров в диаметре. То есть об аномалии знали лишь в ближайших поселениях, а в городе об этом и не слыхивали, пока в районную газету, изголодавшуюся по сенсациям, не пришло письмо, написанное корявым почерком. Рука, создавшая это послание, привыкла к тяжелому труду: могла и коня на скаку остановить, и поле вспахать, а вот такой крошечный предмет, как авторучка, оказался для нее неподъемным. Буквы налезали друг на друга, наклоняясь вкривь и вкось.

На стол главного редактора письмо прибыло, заботливо развернутое заведующей отделом писем и приколотое стальной скрепкой к конверту. С трудом продираясь сквозь заросли народного языка, редактор уразумел: речь идет о явлении настолько странном, что районная газета обязана осветить его и разнести, подобно голубю, во все уголки необъятной России. Или хотя бы до Москвы. В самом конце была приписка: «Приезжайте скорее, чтобы успеть на похороны».

Отдел информации состоял из трех скучающих корреспонденток, которые с утра до вечера сплетничали, красили ногти и предпочитали находить материалы в интернете, нещадно калеча их при переписывании. Редактор просунул голову в кабинет и наугад выкрикнул:

— Настасья!

— Че? — кокетливо отозвалась та.

— Не «че», а работа есть. Зайди ко мне.

— Уж вы и придумаете, Николай Палыч. Какая еще работа? Полы помыть?

Настасья расслабленной походкой двинулась к кабинету, нервно пощипывая рюшечку на блузке. Слово «работа» действовало на нее негативно.

Мы не знаем, что происходило за закрытыми дверями редакторского кабинета, но через полчаса оттуда вылетела возмущенная журналистка, раздраженно цокая каблуками по видавшему виды паркету. От бывшей расслабленности не осталось и следа — теперь она напоминала львицу, готовую к прыжку.

— Бабку Маланью спросишь! И поторопись, похоже, она помирать собралась! — раздался вдогонку отчаянный крик главного. Ответом ему послужили лишь треск захлопнутой двери и вопль Настасьи, сломавшей ноготь в этом порыве.

Деревня Никаноровка когда-то была богатой. Работал клуб, где крутили кино и устраивали танцы; завклубом гордился богатой библиотекой и краеведческим музеем в целых две комнаты. В деревне была своя больница на десять мест, аптека и почта. К моменту нашего рассказа изо всей этой роскоши осталась лишь почта — остальное таинственным образом исчезло. Зато появилась церковь Вознесения Христова и при ней новенький священник отец Игнатий, только что из семинарии. По замыслу устроителей, церковь должна была восполнять культурный уровень жителей Никаноровки, кишевшей атеистами. В день открытия на презентацию явилась вся деревня, но это был единственный день триумфа отца Игнатия. Теперь он проводил время, призывая кары небесные на головы «антихристов», и служил службы в пустом зале. В деревне осталось только два развлечения: свадьбы да похороны.

Командированная Настасья попала аккурат на похороны. Когда она, проклиная главного редактора, добрела со станции до Никаноровки, оказалось, что деревня пуста — лишь где-то вдалеке слышался гомон. Настасья, преодолевшая двухкилометровый путь через поля и мучимая страхом поломать каблуки, надеялась, что в первом же доме ей укажут место пребывания бабки Маланьи. Но дома стояли пустые. Пришлось идти на голоса, которые сливались в неумолчный вой.

Хоронили старика Потапыча, умершего от цирроза печени. Лишенные развлечений жители старались извлечь из похорон максимальное удовольствие. Предводительствовала вдова Татьяна, уже давно ожидавшая смерти супруга, да задержался он на этом свете. Весело и с огоньком она завела бесконечный плач о том, что такой «хороший да разлюбезный» оставил ее, невесть на кого.

— На кого ж ты меня покинул, голубь? — вопрошала она во всю силу легких. Недаром в свое время Татьяна была запевалой в народном хоре. Ей вторил привычный хор старух, закаливших голоса на живительных просторах полей.

Когда Настасья переступила порог скорбного дома, начиналась театрализованная часть. Татьяна готовилась упасть в беспамятстве у самого гроба, но, сколько бы ноги ее ни подкашивались, она неизменно оказывалась подхваченной сильными руками соседей. Это действовало ей на нервы: выходя из обморока, она окидывала «помощников» злобным взглядом и старалась отойти на почтительное расстояние. Пока группка передвигалась короткими перебежками вокруг гроба, всеми забытый мертвец лежал с пожелтевшим лицом, на котором застыло выражение брезгливого отвращения.

Настасья пристроилась в сенях, жадно заглядывая в дверь. Войти она не решалась, опасаясь, что городской вид и фотоаппарат вызовут нежелательный интерес. Мимо в комнату протиснулись женщина в черном платке и подросток с рыжей россыпью веснушек. На удивление Настасьи, голоса тут же смолкли. Наступила неестественная, абсолютная мертвая тишина; присутствующие замерли, как восковые фигуры.

Алевтина Кулакова привычно прошла к гробу, держа за руку сына Вениамина. Она подвела мальчика к изголовью, а сама отступила назад. Настасья вытянула шею, стараясь вникнуть в суть, но на самом деле ничего не происходило. Мальчик постоял в полной тишине с отрешенным лицом, подошел к Татьяне и что-то шепнул. Безутешная вдова зашевелилась и суетливо вышла.

За свою короткую пятнадцатилетнюю жизнь Венька Кулаков перевидал массу покойников, поэтому страха не испытывал. Он чувствовал то, что должно было случиться. Это происходило всякий раз, когда его приводили на похороны или кладбище. Никто из них не желал лежать спокойно — каждый торопился высказать Веньке последнюю волю.

Вот и сейчас покойник шевельнулся, распахнул белесые глаза и нашарил ими мальчика. Бескровная рука приподнялась и сделала приглашающий жест. Но в гроб Венька не торопился.

— Эй, пацан, — оскалился мертвец, — а я тебя знаю. Проститься не желаешь по-братски?

Венька промолчал. Мертвец, убедившись, что задушевной беседы не будет, приступил к делу:

— Ты, того... пацан. Передай моей дуре, чтобы часы в гроб положила. Еще когда жив был, просил: мол, помру — часы в гроб! Не положит — кошмарами замучаю. Каждую ночь являться стану, пусть от инфаркта помирает, зараза. Передашь? Ну и ладно, прощевай.

И замер, словно никогда не оживал. Впрочем, никто в комнате не заметил того, что видел мальчик. Выслушав просьбу, Татьяна засеменила в пристройку и, тихо чертыхаясь, извлекла из сундука старые карманные часы с помятой крышкой. На часы у нее уже был покупатель, суливший немалую цену, а тут на тебе — Потапычу понадобились. Будет в гробу время рассматривать. Ох и подлец!

Часы уложили в гроб, и шестеро мужиков понесли домовину на кладбище. Старухи выстроились двойной шеренгой и бодро потопали следом. Настасья вздохнула, пригладила растрепанные волосы и двинулась за процессией.

Отец Игнатий, не дождавшись приглашения на отпевание, скрипнул зубами, увидев, как похоронная процессия нагло протащилась мимо церкви к старому коммунистическому кладбищу. Зная, что его главный враг, «бесово отродье» Вениамин Кулаков, следует за ними, он времени терять не стал. Вытащил из пристройки тяжелый, источенный червями крест и, мстительно хихикая, поволок его к избе Алевтины. Воткнул крест прямо посреди грядки с огурцами, на виду из окон кухни. Так он вразумлял «безбожное чадо», надеясь, что вид креста сподобит малолетнего некромага вернуться в лоно церкви. Справив нужду у крыльца, он довольный вернулся к себе.

Бабка Маланья шла за гробом первой, под руку с Татьяной. Она всегда была первой: в пионеры, на комсомольскую стройку, на танцах, в очереди за хлебом. Аккуратная старушка в синем сатиновом платье, на котором сверкала начищенная медаль «За ударный труд», круглое лицо сияло в лучах солнца, как блин, политый малиновым вареньем.

Настасья, прихрамывая (каблуки тонули в весенней земле), протиснулась вперед и похлопала Маланью по плечу.

— Я писала, я... — закивала Маланья. — Давно собиралась. Как началось, так и собиралась, да всё неколи: то картошку сажать, то копать. Давно это было, ой, давно. Сейчас похороним, и ко мне в избу... Там всё и расскажу. — Старуха понизила голос, заметив, что Татьяна прислушивается. — Не нужно им знать-то. Пусть думают, что ты за капустой приехала. Капуста у меня уродилась — ни пятнышка! — прокричала она почти в ухо Татьяне. — Вот из города и едут. Оно и понятно, откуда в городе капусты взять?..

— Город, ясное дело, — глубокомысленно заключила Татьяна, возвращаясь к мыслям о пятисотке, которую обещал покупатель за часы.

В маленьком дворике под отцветающей вишней Маланья потчевала гостью чаем с сушками и медом. Настасья скинула ненавистные туфли и застонала от счастья. Маланья завела неспешный рассказ:

— Давно было, пятнадцать лет назад. Зима суровая, метель такая, что из дому не выйти. Слышу — скребется кто-то. Приоткрыла дверь, а там Алевтина стонет — рожать собралась. Не осуждали ее в деревне, никого у нее не было. Вижу — дело плохо, бледная вся. Пошла за доктором. Больница на другом конце. Ткнулась — дверь раскрыта, в кабинете фельдшер с главврачом вусмерть пьяные валяются. Прошла по коридору, а сама думаю: кто роды примет? Вдруг вижу — из полуподвала огонек. Спустилась, а там мертвецкая. И наш патологоанатом над младенчиком колдует. Глазищи черные, лицо темное, зубы светятся. Перепугалась я, хотела уйти. Мутный он был, не русский — Махмудкой звали.

— Красный Крест, наверное, — подсказала Настасья.

— Знать не знаю, какой крест, а только подселили басурманина под бок. Я к двери, а он улыбается: «Ко мне, бабушка? Тело завтра выдам, не готов еще». Врачом он был, говорят, учился в столице. Я говорю: «Махмудка, ты хоть и арап, а врач — подмогни». Он потемнел: «Я не арап, а копт, зовут меня Хоремсеб». Ну, пришел он. Родила Алевтина Венечку. Этот как ребенка взял — весь задрожал. Алевтина очнулась, да как завопит: «Ты что, дура, мертвого врача притащила? Не будет теперь добра!». А Махмудка — бочком и вон. И гул такой пронесся, как от самолета. А мне сдается, адский то был гул.

Вечерело. Вдруг раздался истошный крик: «Ирод! Наслал Господь придурочного попа!». Настасья увидела через забор, как Алевтина выдирает тот самый крест.

— Повадился на чужой огород, семинарист недоношенный! — вопила она.

Маланья кинулась к забору:

— Опять поп с крестом приходил? Нет на него закона.

Алевтина, выдернув крест, понесла его прочь, как христианка на казнь.

— Ругаться пошла, — прокомментировала Маланья. — А может, и фингал поставит. Так вот, разродилась Алевтина. Венюшка хворый рос, слабенький. А Алевтина на меня грешила: «Твой мертвый врач Венюшку сглазил». Народ озлобился на Махмудку. Решили мужики его порешить.

— Как порешить? Насмерть? — опешила Настасья.

— Знамо, насмерть. Выманили за деревню под видом вскопки участка. Мужики его лопатами и забили. Хотели закопать, да не успели. Тело само собой ушло в землю, а на его месте разверзлась дыра... Огроменная, круглая, как пещера, только аккуратно вырезана. И дна нет. А мужиков тех — десятеро было — с тех пор что ни год, то хороним. Мрут по весне, как убили Махмудку. Венька-то с тех пор и стал с покойниками беседовать. Дар у дитятки прорезался.

Настасья, заторопившись, натянула туфли:

— Надо бы дыру сфотографировать.

— Куда ты, неугомонная? Темень ведь. Поспи, а утром пойдем.

Венька проснулся в полночь. Все знакомое в комнате вдруг показалось чужим, будто поверх одной картинки собирали другую, таинственную. Он бесшумно, как тень, скользнул во двор и бросился бежать на зов. Слабое тело наливалось силой, кожа темнела. Подбежав к краю дыры, Венька упал на колени и крикнул в черное нутро. В ответ раздался вибрирующий голос на древнем языке:

— Это ты, Хоремхеб, сын мой?

— О, отец мой Анубис! Наконец, я слышу твой голос.

— Твой десятилетний плен мести закончен. Вернись домой, чтобы потом снова служить мне.

Венька, ставший могущественным Хоремхебом, сбросил детскую пижаму и прыгнул в вечную черноту. Земля сомкнулась.

Утром в деревне начался переполох: Венька пропал. Алевтина выла, утверждая, что сына украли. Маланья и Настасья побежали на место, где была дыра, но нашли лишь пустую землю, на которой даже не росла трава. «Куда дыру подевали?» — только и смогла вымолвить старуха.

В Никаноровке долго передавали эту историю. Веньку так и не нашли, а старики мудро говорили: «Видать, срок его пришел». А в газете вышла краткая заметка Анастасии Курочкиной: деревню посетили инопланетяне, похитили мальчика, а за деревней оставили выжженный круг. Снимки прилагались.